Париж, 29 июня 1912 года, суббота
Музыкальные салоны в Париже бывали двух типов. Ленуару не нужно было читать газеты или спрашивать совет у более осведомлённых коллег, чтобы в этом разобраться. Либо хозяйка салона сама музицировала, либо она играла роль меценатки, вменяя себе в обязанность открывать новые таланты или поддерживать старые.
Обычно о публичных и частных салонах и приёмах писала газета Le Figaro. Здесь в разделе светской жизни хотели фигурировать все, кто считал себя настоящими парижанами. Самые знаменитые дамы раз в неделю приглашали к себе домой. Это был «их день». Впрочем, по заведённой австрийцами моде день мог вполне официально превратиться в приём, назначенный в четыре утра. А некоторые, наоборот, принимали после оперы, то есть после полуночи. В целом если подойти к вопросу досуга и репутации со всей серьёзностью, то в Париже можно было и вовсе не ложиться спать.
В последнее время стали популярны не приглашения на обед или ужин, а файф-о-клоки. Ленуар открыл свежий номер газеты и усмехнулся. Одни звали на чай в честь персидского посла, другие на полдник – в честь русского. Оставалось посочувствовать обоим: первый останется без закусок, а второй придёт на файф-о-клок, но ему не предложат даже чай.
Салон Бутоньер, салон герцогини Мекленбургской, салон мадам Лемер существовали уже давно, а у Франца Шмида было приглашение в салон… Как же он назывался? Ах да, Общество новой волны. Тот, что рекомендовал ему дядя. Сверившись с газетой, Ленуар окончательно убедился, что ему нужно именно туда: салон Общества новой волны в такой консервативной газете не упоминался ни на одной странице.
Через сорок минут Ленуар уже стоял и протягивал консьержу приглашение, добытое ему дядей. Файф-о-клоки отличались от официальных салонов тем, что дамы на них могли не надевать вечерние платья, а вполне свободно облачались в костюмы для прогулок. Именно из этих соображений Ленуар не счёл необходимым надеть смокинг. Курить в бильярдной в мужской компании он сегодня не собирался.
Когда Ленуар пришёл, со второго этажа уже доносился звон бокалов. Похоже, сегодня салон обойдётся без чая. Зал заливал белый свет знойного июня. Все женщины ослепляли белизной своих платьев, а мужчины контрастировали с ними чёрными отливами своих костюмов. Ленуар расправил плечи и вздохнул. Если бы на нём сегодня был не чёрный костюм, то он выглядел бы здесь нелепо. В бокалы наливали только белое вино, и даже рояль посреди гостиной белел невинностью и чистотой.
– Какой необыкновенный вечер! – заметила высокая дама с опалами, аккуратно заплетёнными в волосы. – Вы не находите?
– Хозяйка обладает оригинальным вкусом, – ответил Ленуар.
– Клеменции Соледад Ривьеры сегодня здесь нет. Говорят, что она всё организовала, оставив самые подробные инструкции Аннабель Норин.
– Аннабель Норин? Новой звезде и протеже Фабио Крига?
– Вы что, не знали об этом? – наморщила нос собеседница. – Она сегодня за хозяйку. Господин Криг тоже здесь. Говорят, что мадам Ривьера отправила всем слугам инструкции ещё из Аргентины, где её супруг владеет сотней скотобоен. Ничего удивительного, что она выбрала для сегодняшнего салона белый цвет. Наверное, от крови забитого скота у неё случаются мигрени.
– Она из Аргентины? – удивился Ленуар. – В Париже?
– Она испанка, но всё детство провела в Париже. А в Аргентину попала по большой любви. Или она просто любила кровавый стейк, – засмеялась собственной шутке незнакомка. – Меня зовут Милена Сансон. А вас?
– А меня, кажется, зовут в той стороне, мадам. Прошу меня извинить.
Ленуар поспешно пересёк гостиную, продолжая разглядывать публику. Здесь была даже графиня Греффюль. А значит, завтра об Обществе новой волны напишет не только Le Figaro, но и остальные газеты.
Все говорили полушёпотом, словно ожидая начала представления. Вокруг рояля стулья и кресла были расставлены таким образом, чтобы люди рассаживались по группам, образовывая островки. Между ними в больших вазах стояли букеты белых лилий. От этого запаха кружилась голова. Ленуар отметил про себя, что организовано всё было действительно с любовью к музыке, с помпой. Это высшее общество очень серьёзно всегда относилось к манерам, и здесь были соблюдены все хорошие манеры для организации музыкального салона. Приглашённых мало – не больше сотни человек. Все окна закрыты, чтобы шум улицы оставался за пределами дома. Зеркала в проёмах между окнами и дверьми закрыты белой вуалью, чтобы блики не ослепляли музыкантов. Белый цвет составлял прекрасный и вызывающий фон для музыки.
Аннабель Норин появилась в гостиной укутанной в несколько слоёв тончайшего шёлка. Её голос звенел высокими нотками то тут, то там, пока швейцар наконец не захлопнул двери за последним гостем, которого все ждали.
На фоне белого моря внутреннего убранства гостиной стоял человек в костюме горчичного цвета. Его брюки были подвёрнуты, выставляя на обозрение публики носки и волосы музыканта, а борода и пенсне в тонкой круглой оправе дополняли образ оригинала. Белую пыль, покрывавшую обувь, словно специально насыпали, чтобы музыкант казался частью этой белой гостиной.
– Эрик Сати! Эрик Сати! Вот так сюрприз! – пролетел по залу тихий шёпот. – Он шёл сюда пешком из Аркёя. Это целых одиннадцать километров.
– Простите моё опоздание! – сказал музыкант. – Если бы я знал, что меня ждёт такая почтенная публика, то не стал бы мешкать в дороге.
– Господин Cати, ну что вы! – прозвенела Аннабель Норин. – Сегодня вы открываете вечер. Дать вам воды? Садитесь, прошу. Рояль в вашем распоряжении.
Музыкант выпил два стакана воды, вытер платком лоб и сел за рояль. Все заняли свои места и замолчали. Пальцы музыканта коснулись клавиш, и Ленуар вместе с остальными гостями взлетели и повисли в этой белой гостиной, словно на облаке. Тяжёлые аккорды удерживали рояль на полу. Ноты подскакивали, плясали по клавишам, создавая атмосферу творческого, естественного хаоса, который Сати сначала упорядочивал, а потом снова распускал. Выпускник Schola cantorum, самый бедный из музыкантов и самый непримиримый и независимый. Повторы мотивов в его музыке были непредсказуемы, но позволяли слушателям отдышаться.
– Что вы думаете? – услышал Ленуар за спиной разговор членов общества.
– Говорят, эту музыку сейчас называют «мебельной». Она прекрасно создаёт атмосферу.
– Почему «мебельной»?
– В ней нет ни начала, ни развития, ни конца. Она бесконечна, как шум леса или звуки затянувшегося дождя, как шум прибоя.
Все слушали, и постепенно перед глазами Ленуара вырастали виды Парижа, его пригородов, жизнь бегущих на работу людей. Он вспомнил, как в детстве слушал, как играет мать. Она всегда была чутка к новой музыке. Ей бы понравился Сати. Новая французская волна без квашеной капусты вагнеризма. Изящество и чёткость формулировок каждой музыкальной строки.
Тут взгляд Ленуара остановился на Криге. Глаза импресарио, не двигаясь, смотрели на сыщика, словно он был прозрачным. Ленуар кивнул ему. Криг встал, прошёл мимо графини Малерб и Милены Сансон и остановился у выхода из гостиной, затем улыбнулся Ленуару и вышел.
– Вы здесь ради Аннабель Норин? – спросил его сыщик, выходя через минуту из белой гостиной.
– Я здесь ради искусства. Кроме того, я ищу таланты. После Сати будут играть самые смелые из молодых гостей. Те, кто не боится выступить после этого сумасброда, уже сами по себе достойны внимания.
– Как Аннабель Норин?
Криг подошёл к окну. Из гостиной продолжала литься музыка. Он закурил сигару.
– Зачем вам понадобился секретер Изольды? – спросил Ленуар.
– А зачем вашему дяде её миниатюрное пианино? – ответил вопросом на вопрос Криг. – Я подарил этот секретер Аннабель. Она была тронута.
– «Моей любимой звезде».
– Да, именно так. Нельзя же поклоняться погасшей звезде, только живой.
– Почему вы отпустили Изольду Понс одну в Анже? Вы её импресарио, разве вы не замечали изменений в её состоянии? Эти белые цветы в зале мне напомнили другой зал, в отеле «Лютеция». Вы помните, там когда-то тоже устраивали концерты?
Вдруг Криг затушил свою сигару и медленно продолжил говорить:
– Наше состояние – отражение наших эмоций. Наши эмоции – отражение нашего опыта. Наш опыт – отражение наших решений. Наши решения отражают любовь и отсутствие любви… Вы меня слышите, Ленуар?
Сыщик моргнул несколько раз. Он снова думал об Элизе. Эти цветы. Элиза очень любила цветы. Особенно белые… Образ её вновь появился и постепенно рассеялся. Через его прозрачную пелену на Ленуара снова смотрел Криг.
– Вы меня слышите, Ленуар?
Сыщик почему-то никак не мог вспомнить, о чём они говорили.
– Да, простите, мне нужно вернуться в гостиную.
И он на ватных ногах пошёл обратно. Когда Ленуар обернулся, Крига больше нигде не было. Что за наваждение?
У входа в гостиную его ждала Аннабель Норин.
– Господин сыщик? Что вы здесь делаете? Кого-то снова убили? – спросила она.
– Мадемуазель, скажите, вы были знакомы с Францем Шмидом, настройщиком пианино?
– Конечно, его знали многие певцы и музыканты. У Франца был удивительный слух, он по памяти мог сыграть любое произведение. Он настраивал мой рояль. И даже этот рояль мадам Ривьеры тоже настраивал он. Какое несчастье, что теперь его больше с нами нет!
– Давно вы с ним знакомы?
– Уже год. Его мне порекомендовали, а теперь его рекомендую я. То есть рекомендовала. Раньше.
– Он никогда вам не предлагал приобрести у него миниатюрное пианино?
– Нет, я такие игрушки не люблю. Лучше уж сразу все настоящие. Это Понс увлекалась всякими ненужными в обычной жизни аксессуарами.
Аннабель Норин сказала это так, будто действительно знала, что такое вести обычную жизнь.
– А вы видели у кого-нибудь ещё подобное пианино?
– Нет. Такие пианино обычно никому не нужны. Но, по-моему, Франц рассказывал, что у него покупали мини-пианино музыканты из Эльзаса.
– Вы, случайно, не помните, как их звали?
– А какое это вообще имеет дело к его самоубийству? Не покончил же он с жизнью из-за пианино и музыки? Как же их звали… Погодите… Кажется, господа Вафельсфельд.
– Как вы сказали? – переспросил Ленуар.
– Не помню. Оставьте, это просто мои предположения. Право, я не помню.