Париж, 27 июня 1912 года, четверг

Аукцион Друо притягивал парижан, как нектар. Каждый прилетал сюда с мечтой и уходил с химерой. Ленуар любил и ненавидел это место одновременно. Здесь пахло деньгами и отчаянием, шампанским и азартом. Сегодня зал был набит ценителями музыки и красивых женщин. Лысые, усатые, высокие и низкие, в шляпах, с тростями и перстнями – они напоминали муравьёв, готовых броситься на протянутую им кость, чтобы успеть унести с собой последние остатки живого мяса.

– Как сегодня душно, Ленуар! – Леон Дюрок поправил галстук и прошёл вперёд, поближе к пюпитру аукциониста. – Придётся вспоминать молодость. Если сегодня собралось столько поклонников таланта мадемуазель Понс, завтра её слава может принести достойный капитал.

Ленуар провёл рукой по усам и кивнул. В нём тоже проснулся азарт охотника. Утром они с дядей осмотрели представленные вещи. Большинство из них составляли платья певицы, её перчатки, обувь, сумочки, сценические аксессуары, шляпки и драгоценности, туфли, подписанные ею программы концертов, ноты, туалетные принадлежности и талисманы. Сначала продавали все мелочи, оставляя на конец самое важное для публики – платья Изольды Понс и её украшения. Каждое платье демонстрировалось заранее – на деревянных манекенах при входе в зал, чтобы посетители видели их сразу. А драгоценности держали в белых перчатках работники аукциона: каждая – в особой коробочке с подписью ювелира.

– Дамы и господа, добро пожаловать в дом Друо! Сегодняшняя распродажа посвящается одной из самых ярких звёзд французской сцены – Изольде Понс. Мадемуазель Понс любила людей и музыку, но больше всего она любила своё искусство. Жизнь певицы оборвалась на сцене именно в тот миг, какой она сама для себя выбрала. Не раньше и не позже. Помолимся за упокой её души. – Аукционист картинно сложил руки перед собой и закрыл глаза в тихой молитве. Все присутствующие последовали его примеру.

Ленуар наблюдал за происходящим, как за спектаклем. У каждого аукциона было начало, развитие, кульминация и развязка. И у этого аукциона начало было задумано трогательным и эпичным.

– А теперь приступим! Первый лот – ридикюль Изольды Понс, с которым она часто выходила в свет в последний год своей жизни. Ридикюль сделан из колец сетки чистого серебра и украшен изумрудом диаметром в один сантиметр из коллекции драгоценных камней дома Cartier. Начальная цена – триста франков.

Зал ощетинился, и аукцион начался.

– Триста пятьдесят франков – справа.

– Триста семьдесят франков! – анонсировал аукционисту помощник-крикун.

– Триста семьдесят франков – господин Меринье! Четыреста франков – слева от меня. Пятьсот пятьдесят франков… Шестьсот тридцать франков… Семьсот девяносто франков… Девятьсот франков – господин Меринье. Вы, как всегда, в форме, мсье. Кто больше? Тысяча франков! Да? Нет? Тысяча пятьдесят, тысяча сто франков. Господа, не стесняемся. Сегодня у нас вечер любви и надежды. Вы только посмотрите на этот прекрасный изумруд! Тысяча пятьсот франков! Вы берёте высоко, господин Дартс! Тысяча пятьсот франков – раз! Тысяча пятьсот франков – два! Тысяча шестьсот франков – справа от меня. Ах, какое вы создаёте напряжение! Мы только начинаем. Тысяча шестьсот франков – раз! Тысяча шестьсот франков – два! Тысяча шестьсот франков – три. Продано господину Дартсу!

– Дурак, – прокомментировал покупку Дюрок. – Такие сумочки выпускают серийно, а на фотографиях Изольды Понс этот ридикюль не появляется. Как он будет перепродавать эту вещицу, а, Ленуар? Никто ему не поверит, что это именно тот самый ридикюль Изольды Понс.

– Дядя, возможно, господину Дартсу достаточно знать самому, что сумочка принадлежала певице. Посмотрите, как он счастлив. Это поклонник. Сразу видно, – заметил Ленуар.

– Поклонник? – фыркнул Дюрок так, словно увидел муху на торте. – Никогда не понимал этих умалишённых!

– Следующий лот – туфли Изольды Понс, в которых она выступала на своём последнем концерте в Анже! На них до сих пор сохранились пятна крови певицы. Внимание, начальная цена – шестьдесят франков. Семьдесят франков! Восемьдесят франков! Сто франков!

В торг на этот раз вступил и Дюрок. Даже если на туфлях фальшивая кровь, фотографии после выступления опубликовали в газетах Анже. А это доказательство их подлинности. Значит, скупиться не стоит. Туфли Дюрок с лёгкостью продаст любителям оперы или любителям особого рода, которые собирали вещи убитых знаменитостей. Участники, как наэлектризованные, кивали, размахивали руками и ругались между собой под ритм молоточка. Крикуны всё громче анонсировали новые цены, а аукционист подогревал интерес публики к каждому предмету. Постепенно дамы и господа всё громче шипели, гудели и жалили друг друга всерьёз.

– Они мои! – воскликнул Дюрок, купив туфли. – Они мои, мои! – повторял он спустя несколько минут, купив ноты с заметками Изольды Понс и её подписью на обложке.

Азарт распалял старого банкира всё больше. И вот он уже совсем напоминал ребёнка, отобравшего лучшую ёлочную игрушку у брата на новогоднем празднике.

Ленуар сдерживал себя, уговаривая не поддаваться общей заразе. Он наблюдал за участниками, но каждый новый лот доставался всё новому и новому человеку, а деньги скупать самые ценные вещи были у меньшинства.

– Триста пятьдесят франков! – вдруг услышал он знакомый голос. Ленуар обернулся – это был Криг, импресарио Изольды и ангел-хранитель новой восходящей звезды. Что этот чопорный господин тут делает? Неужели им тоже движет страсть?

Ленуар посмотрел на лот – дорожный секретер Изольды Понс, с которым она путешествовала в Анже… На первый взгляд ничего примечательного – просто деревянная коробка с лакированным верхом, который выпуклым полукругом накрывал документы и запирался на ключ. В Анже секретер был пуст. Из ценного – только надпись – «Моей любимой звезде». Однако, присмотревшись повнимательнее, Ленуар кое-что заметил. Секретер издалека походил по размеру на тот самый четырёхугольник на ножках, который исчез из квартиры настройщика.

– Четыреста франков! – сказал Ленуар.

– Зачем тебе эта безделица? – искренне удивился Дюрок.

– Четыреста пятьдесят франков! – поднял ставку Криг.

– Четыреста восемьдесят франков! – продолжил Ленуар.

– Пятьсот франков, дамы и господа, – подхватил аукционист. – Продолжим?

– Пятьсот пятьдесят франков, – сказал Ленуар.

– Ты что, с ума сошёл? – Дюрок не понимал, что происходит. – Это же серийная рухлядь.

– Это… Пятьсот восемьдесят франков! – ответил Ленуар.

– Откуда у тебя деньги? – прошептал Дюрок. – Я тебе на этот каприз денег не кредитую!

– Шестьсот франков! – сказал Ленуар.

Криг продолжал бороться. Ставки росли как на дрожжах. Когда цифры достигли тысячи, Дюрок побледнел и положил руку на плечо Ленуара. Тот медленно начал приходить в себя.

– Тысяча франков – раз… Тысяча франков – два…

Ленуар открыл было рот, но Дюрок сильнее сжал его плечо.

– Тысяча франков – три! Лот номер двенадцать продан господину в тёмно-синем сюртуке, – сказал аукционист. – Поздравляю!

Участники аукциона зааплодировали, а Ленуар резко повернулся к дяде:

– Вероятно, ты лишил меня сейчас возможности раскрыть важное преступление.

– Я лишил тебя возможности сделать большую глупость.

– Этот секретер не так прост. Думаю, что именно его я не нашёл в квартире недавнего самоубийцы.

– Как ты можешь так уверенно рисковать тысячей франков? Моей тысячей франков! Чтобы в этом убедиться? Смотри, даже это пианино имеет большую сентиментальную ценность, чем твой бездушный секретер, – сказал Дюрок, показывая на следующий лот. – Его Изольда использовала для того, чтобы распеваться перед выступлениями. Но даже ему красная цена – девятьсот франков. Только за то, что оно стало частью легенды Изольды Понс, прекрасной певицы-самоубийцы!

Ленуар посмотрел на пианино. То самое, которое он видел в Анже. Маленькое пианино, похожее на большую музыкальную шкатулку. Ещё одна дань моде на безделушки.

Зачем Кригу секретер певицы? Может, она в нём хранила документы или записи, которые не предназначались для чтения вслух? Может, там был тайник? На аукционе продавали только пустую мебель, но что, если этот тайник просто никто до сих пор не обнаружил? Что, если этот секретер подарил ей Франц Шмид, который приходил настраивать пианино? Погружённый в собственные мысли, Ленуар подошёл к Кригу.

– А, господин полицейский! Не знал, что вы такой поклонник лирического пения! – прошептал он. – Если хотите уговорить меня уступить вам секретер, то нет. Ни за что. Этот секретер дорог мне как память об Изольде.

– На нём есть надпись.

– Да, эту надпись заказал ей я. Именно я подарил Изольде этот секретер, поэтому он останется моим.

– Тысяча сто франков! – прокричал аукционист. – Тысяча двести франков!

Цена за переносное пианино взлетела сразу до беспредела.

– Могу я хотя бы осмотреть этот секретер до того, как его упакуют? – спросил Ленуар.

– Осмотреть – осмотрите. Но заберу его я, – ответил Криг.

– Продано господину Дюроку! – крикнул аукционист. – Поздравляю! Следующий лот…

Но Ленуар уже не слушал. Он прошёл за ширму, где стояли проданные лоты, и коснулся секретера.

– Господин…

– Спокойно, я из префектуры полиции, и новый хозяин этого секретера разрешил мне его осмотреть, – остановил Ленуар работника аукциона. – Не волнуйтесь, никаких скандалов или арестов не будет.

Ленуар открыл секретер и провёл рукой по его стенкам. Секретер был сделан из чёрного дерева. Его выпуклая крышка раздвигалась полукругом, словно хлебница, и каждую дощечку украшала перламутровая вставка. Ленуар перевернул дорожный секретер и осмотрел дно и четыре ножки. Постучал – ничего. Наконец он вытащил из кармана метр и измерил его. Длина оказалась на пять сантиметров короче длины прямоугольника из квартиры Человека-аиста. Сбоку красовалась позолоченная надпись: «Моей любимой звезде». Значит, секретер здесь ни при чём. Очередная химера и пустое беспокойство.

– Следующий лот – диадема, которую Изольда Понс носила на премьере своего концерта в Анже.

Торги продолжались. Ленуар вернулся в зал. Участники боролись за каждую вещицу певицы-самоубийцы. Стервятники, а не поклонники. Лоб дяди покрыла испарина. Он, как лев, который бросается на антилопу, продолжал поднимать цены на драгоценности Изольды Понс, которые были подписаны её именем, и на ноты с её автографами. Криг купил себе кольца Изольды и одну диадему. Когда торги закончились, общая сумма от распродажи превзошла все ожидания – сто тридцать пять тысяч франков. Смерть певицы стоила дороже её жизни.

– Аккуратнее! Смотри, болван, ты же не просто ящик несёшь! – гудел Леон Дюрок, когда работники аукциона складывали приобретённые им вещи в автомобиль банкира.

– Неужели ты думаешь, что сможешь всё это кому-то продать? – заметил Ленуар, садясь за руль.

– Конечно. Я же не просто так выбросил на ветер несколько тысяч! Леон Дюрок ничего просто так не делает! Ты видел, сколько сегодня народу собралось? Если я закажу ещё пару некрологов в Le Temps и в Le Figaro, если помещу в них фотокарточки нашей певицы-самоубийцы в платье с диадемой, которую я сегодня купил, то смогу выручить на общей сделке на 30 % больше, чем вложил. Это не траты, это инвестиции. Едем в банк.

– Не домой?

– Нет, такие вещи нужно хранить в банке. Дома – жена, слуги, зачем смущать их умы? Да и если платье порвётся, то я останусь в проигрыше. Давай, поехали уже!

От аукциона Друо до банка Парижа и Нидерландов было рукой подать. Ленуар завёл автомобиль. Ветер подул ему в лицо.

За ними следом двинулся ещё кабриолет с закрытым верхом. Кто в такую жару так ездит? Ленуар доехал до перекрёстка и остановился перед регулировщиком движения с белой палочкой. Чёрный автомобиль остановился за ним. Ленуар обернулся, но из-за лучей солнца водителя было не видно. Они поехали дальше. Ленуар снизил скорость, собираясь пропустить вперёд чёрное авто, но водитель сзади тоже сбавил скорость.

– Дядя, за нами кто-то едет, не оборачивайся.

Дюрок покосился на Ленуара и фыркнул.

– Это, наверное, охрана аукциона. Они иногда сопровождают покупателей до дома, даже не спрашивая на то дополнительного разрешения. А меня они уже давно знают, я почётный клиент.

– Дорогой клиент, – сказал Ленуар. – Очень дорогой клиент.

Он проехал ещё пятьдесят метров и снова остановился на перекрёстке. Чёрный автомобиль на этот раз поравнялся с ними и встал справа.

Ленуар невольно опустил руку и нащупал у себя в кармане револьвер.

– Как продвигается твоё новое расследование? – спросил Дюрок.

– Я не хочу сейчас говорить о…

В этот момент верх в соседнем автомобиле откинулся, и Ленуар увидел, что там сидит три человека. Рука на револьвере невольно сжалась: на головах у всех троих были надеты женские чулки. Водитель повернулся в сторону Ленуара и Дюрока. В его руке тоже был зажат револьвер.

– Это ограбление, господа, – прошептал он. – Поднимите руки и медленно покиньте своё транспортное средство.

Теперь Дюрок тоже увидел грабителей и поднял руки.

– Вам нужен мой кошелёк? – спросил он, показывая на карман своего пиджака. – Не глупите. Я администратор банка…

– Выходите из автомобиля.

Люди вокруг стали шарахаться. Одна дама не выдержала и закричала. Регулировщик свистнул, но водитель чёрного автомобиля, не поворачивая головы, выстрелил в его сторону. Пуля не попала в регулировщика, но поднялся крик. Люди запаниковали. В этот момент Ленуар снова завёл мотор, и их автомобиль дёрнулся и покатил вперёд.

– Гони! – крикнул Дюрок.

– Ложись! – ответил Ленуар, разворачивая на перекрёстке автомобиль и распугивая лошадей старых экипажей.

Рядом просвистела пуля. Ленуар вынул револьвер и на ходу выстрелил в водителя автомобиля. Пам! Автомобиль резко поменял траекторию движения. Лобовое стекло разлетелось на куски.

– Попал? – спросил Дюрок, вытягивая голову.

– Ложись! – крикнул Ленуар, но в этот момент раздался ещё один выстрел, Дюрок охнул и схватился за плечо. По его ладони потекла кровь.

– Дядя! Ложись!

Ленуар снова обернулся и выстрелил. Кто-то громко закричал, но Ленуар не увидел, пассажир ли это кричал или один из прохожих. Он вылетел на площадь перед Оперой и повернул налево. Чёрный автомобиль нёсся за ними следом. Ленуар обернулся: там теперь сидел только один водитель. Ещё раз прицелившись, сыщик выстрелил и помчался вперёд, лавируя между фиакрами, лошадьми и автомобилями. Тут в его глазах потемнело.

Дюрока ранили! Дюрока, его дядю и самого близкого человека. Если он сейчас их не вывезет, то больше в жизни никого не останется. Вперёд! Ленуар ещё раз обернулся – чёрного автомобиля больше не было видно.

Рядом стонал дядя.

Куда теперь? В больницу! В военный госпиталь Валь-де-Грас. Только военные врачи смогут быстро вынуть пулю. Только бы вовремя успеть. Госпиталь Валь-де-Грас находился на левом берегу Сены…

Ленуар гнал как никогда раньше. Он словно превратился в электрическую молнию, автоматически прокладывающую себе путь по проездной части Парижа. Когда он остановился у госпиталя, он не помнил, за сколько и как сюда добрался. В голове шумело. Он выпрыгнул из машины и велел медицинским братьям помочь перенести тело дяди в госпиталь.

– Огнестрельное ранение из револьвера системы MAS военной мануфактуры Сент-Этьена. Доктор, помогите спасти этого человека, – говорил он через пять минут с военным хирургом.

– Это преступник или жертва? – Хирургу уже донесли, что раненого привёз агент парижской безопасности.

– Это мой дядя, Леон Дюрок. Жертва. В него стреляли, когда мы вышли из аукциона.

– Везите в мой операционный кабинет. Как ваш дядя переносит обезболивающее? У него есть аллергии или хронические заболевания?

– У него повышенное давление, аллергии нет, но, возможно, почки слабые.

– Употребляет алкоголь?

– Кофе…

В это время хирург надел новый фартук и шапочку, помыл руки и наконец сказал:

– Ждите и молитесь за своего дядю. Ранение свежее, опасное. Если не задеты лёгкие и важные артерии, он выживет. Если нет, то нет.

На этом Ленуара все оставили в коридоре одного. Он стоял, не шевелясь, пять минут, а потом, всю жизнь считая себя атеистом, опустился на колени и начал молиться Богу. Только бы дядя выжил!

Леон Дюрок заменил Ленуару отца. Отец умер от ранения на Франко-прусской войне, и мать бы сошла с ума от горя, если бы не Дюрок. Дядя взял племянника под своё крыло, дал образование банкира и очень надеялся, что Габриэль пойдёт по его стопам. Ленуар выбрал свой собственный путь.

Сейчас он чувствовал себя так, будто потолок спускался ему на плечи и придавливал к земле. Если Дюрок выживет, он сделает всё от него зависящее, чтобы дядя им гордился. И пусть для этого снова нужно будет сесть за счёты.

Операция длилась бесконечно долго.

Ленуар вспомнил, как улыбался ему Дюрок, когда он сдал свой первый экзамен, как гордился им, когда он сдал первый отчёт банковского инспектора.

«У тебя есть дар – ты умеешь анализировать, но самое главное, ты умеешь синтезировать информацию, такие выводы, на которые у большинства не хватает интеллектуальных способностей и смелости», – говорил дядя. Ленуар ещё раз осознал, что без Дюрока он из цветущего дерева превратится в сухой и больной ствол, потому что лишится своих корней. Эта мысль была невыносима. И сидеть здесь, ожидая результата операции, становилось невмочь. Ленуар с трудом поднялся и тяжёлыми шагами направился к их автомобилю.

Если в дядю стреляли, потому что хотели ограбить, то нельзя просто так оставлять всё купленное на аукционе без присмотра, иначе если дядя умрёт, его смерть будет бессмысленной.

На улице почти никого не было. Ленуар приоткрыл накидку – всё оставалось на своих местах: драгоценности, платья, туфли, ноты, пианино… Ленуар взял ноты и пролистал их. У Изольды Понс был очень крупный почерк, свойственный артистическим натурам, со множеством завитков. Таким писали влюблённые в искусство и в себя. В основном заметки носили чисто технический характер: певица отмечала диезы, добавляла по-итальянски или по-немецки allegro или andante, anschewekkend или bewegt. Только на одном из листов было помечено: «Nicht Ross, nicht Reisige sichern die steile Höh». Что это за слова? Часть стихотворения из Гёте или Шиллера? Ленуару казалось, что он их знал, но никак не мог вспомнить откуда.

Его взгляд остановился на пианино. Он нажал на клавишу, и слабый звук нарушил вечернюю тишину. Это действительно была нота «до». Неужели такие маленькие пианино тоже можно настраивать? Ленуар вытащил из кармана метр и измерил инструмент. Тот же! Тот же размер, что и у Шмида в квартире, да и ножки той же формы. Значит ли это, что Шмид настраивал пианино для Изольды незадолго до её поездки в Анже? Или у него было такое же? Нет, навряд ли. Ему ведь не нужно было распеваться. Связано ли их самоубийство через этот инструмент?

Ленуар аккуратно перевернул пианино. С виду – обыкновенная, мастерски выполненная миниатюра. Но что-то в форме инструмента было не так. Или Ленуар просто давно не играл и не видел современных клавишных инструментов? Сыщик вздохнул, хотел поставить пианино на место, но не выдержал, вытащил из кармана связку ключей и один из железных стержней использовал как отвёртку: быстро раскрутил четыре шурупа, на которых держалась крышка пианино.

От того, что он увидел внутри, у него пробежала по спине струйка холодного пота. Теперь становилось ясно, почему Изольда Понс везде брала с собой своё пианино… Габриэль Ленуар обернулся – никого. Он быстро прикрутил крышку обратно и вернул пианино на место.

– Можете переставить мой автомобиль во двор госпиталя? – спросил он у сторожа с рыжими усами. – Где у вас здесь телефоны? Мне нужно срочно телефонировать в полицейский участок.

Сторож помог открыть ворота во двор, но на просьбу о телефоне только развёл руками.

Когда Ленуар вернулся в здание госпиталя, его позвали в палату.

Операция закончилась. Ленуар вошёл в палату, и у него перехватило дыхание. Дюрок лежал перебинтованный на койке и не двигался. Доктор сказал:

– Теперь только ждать. Пулю я вытащил. Лёгкие не задеты, но есть риск заражения. Утром будет всё ясно. Держитесь, вашему дяде сейчас очень важна поддержка близких.

Ленуар опустился на стул рядом с кроватью. Лицо Дюрока не двигалось, и казалось, что дядя почти не дышал. Ленуар взял его за руку, пощупал пульс. Сердце продолжает стучать – значит, надежда ещё есть.

В палате лежали другие люди, но Ленуар больше никого не замечал. Пахло хлоркой и лекарствами. Где-то рядом стонали. А может, это ныло сердце сыщика? «Пулю вытащили, но есть риск заражения. Не бросай меня, дядя. Я всё ещё твой мальчик, Габриэль. Сколько бы мне ни было лет, я не готов тебя отпустить».

Ленуар подумал, какие обычно тёплые, горячие руки были у дяди и какие они сейчас холодные и чужие. Он накрыл Дюрока покрывалом и снова сел рядом и закрыл глаза. Его руки нащупывали пульс дяди. Ленуар словно погрузился в ритмичный транс. «Тук-тук-тук тук», – еле слышно стучало сердце его родного человека. «Тук-тук-тук-тук», – отвечало его собственное сердце в унисон. Их обоих окутывала тьма, но этот стук не давал ей проникнуть и поглотить их изнутри. Ленуар глубоко дышал и постепенно сливался с этим звуком.

Утром его разбудил медбрат.

– Состояние вашего дяди стабильно. Вы можете идти, мы за ним присмотрим.

– Нет. Я не могу его оставить одного, – ответил Ленуар. – Его хотели вчера убить. Здесь ему угрожает опасность. Прошу, не говорите ничего журналистам о состоянии господина Дюрока. Я прикажу перевезти его в другое место. Главное, чтобы всё осталось в тайне.

Ленуар отдал необходимые инструкции и спустился к автомобилю.

Он огляделся. Никого не было. Ворота госпиталя были закрыты так же, как и вчера вечером. Но пианино Изольды Понс исчезло. На его месте белела записка: «За трон». Почерк был грубый. Видно, что писал человек, не привыкший шутить.

Ленуар подошёл к сторожевой будке, но там сидел другой сторож.

– Вы давно приняли смену? – спросил Ленуар.

– Я ещё не сдал свою смену. У нас смена только через час. Я здесь со вчерашнего утра.

– А другого сторожа у вас нет? Рыжего?

– Никак нет, господин. Никогда у нас рыжих сторожей не водилось.

– Где телефон?!

– Давайте сейчас вас туда проведу. Отчего же не провести…