– Ну? – спросила я.

– Я в деле, – ответила Эмбер.

Мы вылезли из-под плакучей ивы и немедленно зажмурились от яркого солнечного света. Я первой пошла к живой изгороди, разделявшей два сада. Эмбер шла прямо за мной; я слышала, как ее босые ноги ступают по траве. Лидия мрачно топала за ней, куда медленнее. Пейдж, как всегда, оказалась последней в нашей шеренге из четырех человек. Мы собрались у изгороди и наклонились, чтобы посмотреть сквозь ветки.

– Ты пролезешь? – спросила я.

– Наверное.

Эмбер отодвинула в сторону несколько толстых веток.

– Ну не знаю… – сказала Лидия, – может быть, не стоит? Это небезопасно.

Она посмотрела на меня умоляюще. Я покачала головой.

Эмбер опустилась на колени и решительно начала ломать нижние ветки, чтобы проделать себе проход. Пейдж негромко гудела себе под нос, как будто хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Лидия все еще твердила, что это абсурдно и опасно, и нельзя ли вместо этого просто пойти в кондитерский магазин.

Эмбер проскользнула в маленькое отверстие и выбралась с другой стороны.

– Там кто-нибудь есть? – прошептала Пейдж.

– Похоже, нет.

– Тогда давай быстрее, – сказала я.

– Заткнись, а? – ответила Эмбер.

Я смотрела, как она, храбрясь, шла по лужайке и опускалась на колени рядом с коричневой «запятой». Я видела, как она сделала глубокий вдох и вздрогнула. Я ждала, затаив дыхание, пока она разминала правую руку. Пейдж молчала, закрыв лицо руками. Лидия шипела через изгородь, что Эмбер должна немедленно вернуться, что это безумие, что сказать «нет» совсем не стыдно. Я подтолкнула ее – или, может быть, толкнула, – потому что игра возможна только в том случае, если все подчиняются правилам. Ее готовность нарушить их была признаком слабости.

Эмбер вовсе не была слабой. Она всегда была уверена, что сила воли ее никогда не подведет. Она бегала быстрее всех. Забиралась выше всех. Она задерживала дыхание на глубине, за волнорезами, где никто из нас не мог достать до дна. Иногда она оставалась под водой так долго, что мы уже уплывали за помощью, когда она наконец всплывала.

Я смотрела, как она сидит на корточках, и меня терзал ужас. Я не могла поверить, что она собирается сделать что-то настолько мерзкое. Но если говорить начистоту, то в глубине души я немного радовалась. Она назвала самого лучшего мальчика, которого мы когда-либо видели, гадким, ну и кто теперь гадкий?

Лидия схватила меня за руку.

– Это ужасно, – сказала она, – ты должна немедленно…

– Но я же не думала, что она правда…

– Ты врешь.

Она почти плакала.

Эмбер стояла на коленях, опустив руку в аккуратно подстриженную траву.

И вдруг вздрогнула, отдернула руку, вскочила и бросилась к нам.

Она влетела в дыру у основания живой изгороди, держа один палец перед собой, и бросилась ко мне.

– Ты это сделала? – спросила я. – Сделала?

Я почувствовала запах раньше, чем увидела ответ.

Она сунула палец в какашку по первую фалангу, и кончик его покрылся коричневой жижей, мягкой, как взбитые сливки. Она подошла ближе, подняла руку. И быстро, как змея, бросающаяся на жертву, размазала это по моей щеке. Она остановила палец в миллиметре от моих губ.

– Это сделаешь ты. Ешь.

Она отплевывалась, когда говорила; слова еле проходили сквозь стиснутые зубы.

Я едва слышала ее, так громко стучало сердце. Меня одолевал ужас от осознания того, что моя кожа измазана дерьмом; его запах бил в ноздри. Мне хотелось закричать, убежать обратно в коттедж, нырнуть под кран и оттирать лицо, пока кожа не покраснеет. Помню – и это кое-что говорит о силе соперничества между нами, – что вместо этого я встала ровнее, не сводя с нее глаз, и равнодушно пожала плечами.

– Выходит, тебе слабо́, – сказала я.

– Я его потрогала.

– А задача была не в этом.

– Ладно, – сказала она.

Она поднесла палец к губам. Она бы действительно это сделала, если бы мы не услышали голоса матерей у задней двери, если бы мы обе не рухнули в траву, чтобы оттереть руки и лица.

– Это отвратительно, – прошипела она.

Я все еще чувствовала идущий от нее запах.

– Мне нужно помыть руки.

Мы вместе побежали к входной двери, мечтая добраться до ванной, пока нас не заметили. Мы проскочили через ворота.

Она остановилась.

Она заметила его первой.

Она спрятала руки за спину и замедлила шаг. Я не сразу заметила его и пронеслась мимо нее. Я не остановилась, пока между нами не остались считаные метры: он улыбался, а потом нахмурился, глядя на грязную полосу у меня на лице.

Он обошел меня, поймал взгляд моей двоюродной сестры и сказал:

– Ты ей скажешь? Или я? – рассмеялся и показал на свою щеку, – у тебя тут какая-то грязь…

– Это гораздо хуже, – радостно сказала Эмбер.

– Да?

– Она бы обрадовалась, будь это грязь.

– Ой. – Он скривился, и я почувствовала, что сам воздух, которым я дышу, слишком хорош для такого отвратительного и жалкого создания, как я.

– Она шутит, – быстро сказала я.

Мне было интересно, видит ли он, как я краснею, сквозь дерьмо на моем лице. Я побежала к раковине, яростно намылилась и швырнула в нее мылом, когда она подошла.

– Зачем ты это сделала?

– Ты заслужила. – Она пожала плечами.

– Ты заслужила, – передразнила я ее, выплевывая каждое слово, преувеличенно растягивая гласные и смягчая согласные, – ты говоришь, как твой отец.

Она перестала мыть руки и уставилась на меня.

Мы больше ничего не говорили, пока стояли бок о бок у раковины. Мы молчали, пока спускались по лестнице и когда сели за стол, где нас ждали горы теплой пасты.

Тетя стояла у кухонной раковины и мыла сковороду и дуршлаг. За пояс джинсов она заправила полотенце. Я помню, во что она была одета в тот день, потому что так она оделась и в наш последний день: джинсы с высокой талией, подкатанные внизу, носки с яркими полосками; толстовка с надписью «Еllesse» – каждая буква своим цветом. В волосы она воткнула маргаритки.

– Ты будешь дома? – спросила Пейдж.

– Мы едем в деревню, – ответила тетя Мардж, – а вечером пойдем к соседям.

Она вытерла кухонный стол тряпкой для посуды, бросила ее в раковину и ушла в гостиную.

– Теперь моя очередь раздавать задания, да? – сказала Эмбер, приподняв бровь. Она отодвинула тарелку, откинулась на спинку своего деревянного стула и скрестила руки. Посмотрела на нас троих, сидящих бок о бок за кухонным столом.

Мы опустили головы, как школьницы.

– Джесси, – сказала она, передернула плечами и ухмыльнулась. – Джесси, ты просидишь час на чердаке. Лидия…

– Но нам не…

– Нельзя? – переспросила Эмбер. – А трогать дерьмо можно? А есть?

– Ладно, – согласилась я, – я не боюсь чердака.

Я невыносимо боялась чердака.

Несколько лет назад мы вчетвером сидели на полу в коттедже, а дядя устроился в кресле, широко расставив ноги и зажав сигарету между пальцами. Я едва дышала, слушая его истории о детях, которые упрямились, вели себя слишком шумно или грубили. Я громко сглотнула, когда он объяснил, что такие дети – плохие дети – жили в коттедже, их запирали на чердаке и оставляли там надолго. Я побледнела и зажмурилась, когда он сказал, что их призраки – при этом он ухмылялся, обнажая желтые зубы, – все еще обитают у нас на чердаке.

– Я это сделаю, – сказала я, – я…

– Я не закончила, – возразила Эмбер. – Лидия. Ты уничтожишь мамин роман.

Ее мать в течение четырех лет работала над литературным шедевром. Так говорил наш отец, хотя – теперь я это понимаю – он явно шутил. Она носила с собой красный блокнот и периодически доставала его, чтобы набросать пару слов. Иногда она сворачивалась калачиком в углу дивана и яростно писала, царапая ручкой страницы и лихорадочно проглядывая уже написанное. Это считалось личным, пока книга не закончена, и нам запрещалось даже прикасаться к красной кожаной обложке.

Лидия покачала головой:

– Нет. Я не смогу. Как?

– Мне все равно. Разорви его или сожги.

– Эмбер… – начала я.

– Пейдж, – сказала она, – а ты одна пойдешь в пещеру.

Эмбер обычно вела себя разумно и прилично, но я разожгла в ней нечто, что невозможно было подавить. Она задыхалась от ярости на всех нас, но в основном на меня. Она вполне контролировала себя и говорила осознанно, но в ее словах была какая-то совсем новая злость. Лидия трясла головой. Она не собиралась сжигать книгу. Ни за что. Пейдж села ровнее, как бы обдумывая свое испытание, но я ни секунды не верила, что она действительно сделает это, – что в одиночку выйдет за забор.

Эмбер хотела, чтобы мы все задрожали от страха и отказались.

Я тогда еще не знала, что такое настоящий страх.

– Я первая, – сказала я.