Вечером я купала нашего сына и заметила несколько красных пятен за ухом, еще парочку на груди и целое созвездие на бедре. Я нянчилась с ним всю следующую неделю. Сильная лихорадка, несколько дней постоянного зуда, та же гадостная ветрянка, которая в детстве поразила нас с сестрой. Я тогда расчесала все волдыри, и от них остались шрамы, поэтому мне приходилось держать его за руки. Я успокаивала его, когда он хныкал, а когда он наконец погружался в беспокойный сон, я лежала с широко раскрытыми глазами и не могла уснуть.

Меня терзала мысль, что мой мозг блокирует функции тела. Я подозревала – или даже точно знала, – что мы не сможем зачать ребенка, пока я не избавлюсь от чувства вины. Я представляла, как хирург вырезает ее из меня, а когда он снимает маску, этим хирургом оказываюсь я. Только я сама могла это сделать. Могла и хотела. Потому что вина была болезненной, колючей, как булавки и иголки под кожей.

Меня тоже мучил зуд, и я всегда знала, что однажды не удержусь и начну чесаться.

Я использовала эти лихорадочные ночи без сна, чтобы разработать план.

Я пролистала несколько сайтов по аренде жилья и наконец-то нашла коттедж в Интернете. Посмотрела фотографии и почитала отзывы: очаровательное местечко, идиллический уголок, идеально для семейного отдыха, любопытное сочетание старого и нового. Я забронировала его немедленно, лежа рядом с храпящим сыном. Забронировала на четыре полных дня, оплатив депозит со своего личного счета.

Меня поддерживала мысль о ребенке, но дело было не только в этом. Я начинала циклиться на воспоминаниях о сестре, которые, казалось, уходили все дальше, и о кузинах, и о коттедже. Я разрешала себе – может, даже поощряла в себе – абсурдные мечты. Обеды по выходным в сельских пабах с моей семьей, а не с твоей, сестра навещает нас в больнице через несколько часов после рождения нашей дочери, мы сажаем детей в машину и едем в коттедж на несколько недель летом.

Лидия, насколько мне известно, по-прежнему жила в небольшом пригороде, всего в нескольких милях к востоку. Я приехала туда на велосипеде через несколько дней, пока наш мальчик был в яслях, и увидела горшки с комнатными растениями, расставленные по подоконнику. Я опустила в почтовый ящик написанную от руки записку:

Лидия!

Мне нужно тебя увидеть.

Пожалуйста.

Я буду в коттедже с 30 ноября.

Приезжай ко мне на выходные.

Джесс хх

Под своим именем я нацарапала номер телефона.

Эмбер – не по своей воле – вела более кочевой образ жизни. Она училась на врача в очень престижном университете, стажировалась в разных больницах по всей стране. Я не знала, где она обосновалась, пока не нашла ее в Интернете. Ведущий специалист по гериатрии, неужели. Зона особых интересов – уход за пожилыми пациентами, перенесшими операцию, включая пред– и послеоперационные осмотры. Больница тоже была указана – Королевская бесплатная. Я не удивилась, что Эмбер вернулась в город.

Я планировала отнести записку в регистратуру. Я аккуратно положила ее в конверт, на котором большими буквами написала ее имя и отделение. Но, стоя на парковке и репетируя свою речь, я увидела машину, которая явно принадлежала ей. Эмбер Хэй купила индивидуальный номерной знак – AM80 HAY – для своего изящного спортивного автомобильчика. Я сунула записку под дворник.

Я чувствовала, что поступаю правильно. Конечно, я ошибалась, но я ехала домой со жгучим чувством выполненного долга, которое будто звенело внутри. Я делала шаги к нашему ребенку: лучшие в мире шаги. Я уже представляла себя после исповеди: прощенной, освобожденной – беременной. Я воображала себе начало новой эры: жизни, в которой есть ты, двое наших детей, моя сестра и кузина. Я представляла твое лицо при положительном тесте на беременность, помнила, как ты сиял, когда наш сын еще был нашей тайной, сжимал мою руку, подмигивал мне в переполненных комнатах. Я хотела этого для тебя так же, как и для себя, и даже больше.

– Я придумал хорошие имена, – сказал ты, вернувшись домой с работы через несколько дней, – я был сегодня на одном мероприятии, и там были одни женщины, целая толпа.

Я смотрела на тебя через дверной проем, пока ты снимал пиджак и вешал его на вешалку. Ты расстегнул рубашку, ослабил галстук и направился в кухню.

– Элеонора! – крикнул ты.

Мы не знали, что у нас будет мальчик, пока он не появился на свет. Мы были в восторге, потому что не договорились ни об одном имени для девочки, а список имен для мальчиков свели всего к четырем позициям.

Я слышала, как ты открыл холодильник, а потом и пиво.

– Как тебе? – спросил ты и сел в кресло напротив.

– Ничего.

Бо́льшую часть дня я провела, уставившись в телефон, потому что ни сестра, ни кузина так и не ответили на мои сообщения. Я положила его на стол экраном вниз. Мне не хотелось, чтобы ты увидел, как экран вспыхнет, когда – или даже если – наконец придет ответ. Я все еще ждала, но уже начала беспокоиться. Я была так уверена, что мне нужно исповедаться, чтобы забеременеть. А что, если этого не произойдет?

– А мне нравится, – сказал ты. – София. Хелена. Лучше?

Я увидела, что ты закатал рукава до локтя. Я так тебя любила…

– Я не уверена.

– Все в порядке? – Ты нахмурился.

– Я… просто думаю, что гарантий никаких. Я беспокоюсь, что это не…

– Все будет, – сказал ты, садясь на пуфик передо мной и обнимая мои ноги в тапочках, – я уверен.

– Могут возникнуть проблемы…

Ты отставил пиво и вздохнул.

– Значит, будем искать решение. Мне нравится Элеонора. Элеонора могла бы быть Элли или Нелл.

– Джим…

– Хорошо, – ты сжал мои ноги, – больше не буду.

Мне было не по себе от предположения, что надо будет дать имя еще одному ребенку. От твоей уверенности, потому что в тот момент путь к нашему будущему становился все менее и менее определенным. Но дело было не только в этом. Я ненавижу, когда ты перечисляешь имена, потому что некоторые из них категорически неприемлемы по необъяснимым причинам. Я боялась, что ты скажешь «Эмбер» – а это не так уж далеко от Элеоноры или Хелены – или, того хуже, «Пейдж».

Я помню, как ты впервые произнес это имя. Ты вез нас из коттеджа, а наш сын спал на заднем сиденье. Я рассказывала тебе эту историю. Я объясняла, что есть две записки, два адресата, две женщины, которые должны простить меня.

– А Пейдж?

Я помню, как ты щелкнул переключателем, чтобы протереть стекло. Я помню, как снег кружился перед нами, словно сахарная пудра, падающая из сита.

– Ее не пригласили?

Я глубоко вздохнула.

Пейдж была невысокой, кругленькой и симпатичной. У нее были самые светлые волосы из нас четверых, и она заплетала их в две косички, свисавшие до плеч. Ей нравились сарафаны в клеточку, а вместо грязных кроссовок она носила аккуратные сандалики и носки с оборочками. Она обожала розовый цвет, собирала букеты, а по ночам засыпала, прижимая к себе потрепанную тряпичную куклу.

Оглядываясь назад, я думаю, что она была совсем не похожа на нас.

Мы сбегали – часто, почти каждый день – на пляж или в поля. Мы карабкались по стволам плакучих ив и древних дубов. Мы ныряли в волны и заходили в море на веслах, пока она сидела на мелководье, не умея плавать. Мы постоянно подгоняли себя, желая быть быстрее, выше, глубже. У нее не было юношеской потребности в преодолении границ. Ей нравилось оставаться маленькой и милой.

Чувствовала бы она себя иначе, если бы знала, что останется такой навсегда?

Я не пригласила ее, потому что она умерла тем летом.