Когда мама пришла забрать нас из соседнего коттеджа и погрузить в машину, Лидия спала под одеялом, а солнце уже вставало. Лидия даже не проснулась, когда ее уложили на заднее сиденье. Я посмотрела на наш коттедж – от крыши остались только стропила, все залито водой – и забралась на переднеe сиденье рядом с мамой. Мы молчали, пока не проехали деревню, пока не набрали скорость и не выехали на шоссе, пока побережье и коттедж не остались далеко позади.

– Но как же…

Я хотела спросить, пыталась ли она спасти мою двоюродную сестру. Она ждала совсем другого вопроса.

– Было тринадцатое число, – перебила она меня, – вот и все.

Летом мы топили камин раз в месяц, всегда тринадцатого, чтобы там ничего не забилось и не заржавело. Возможно, этот вопрос можно было решать как-то по-другому, но дедушка всегда делал именно так. В тот день мама тоже развела огонь.

Теперь я понимаю, что она винила себя.

– Я была уверена, что он погас, и пошла спать.

С тех пор я узнала, что пожар в домах, крытых соломой, обычно начинается со случайной искры, пробивающейся через дымоход на крышу, и как только эта искра попадает на солому, становится слишком поздно. Похоже, бумага хуже всего: она горит дольше щепок и может подняться по дымоходу, не прогорев до конца. Маловероятно, что виновата была мама, топившая дровами, но других объяснений тогда не нашлось.

Потому что я не призналась.

Я ничего не сказала, пока мы ехали в машине.

Я позволила ей думать, что зола не догорела до конца и из нее снова разгорелось пламя.

– Господи, – сказала Эмбер, неловко рассмеялась и поправила полотенце, которое прижимала к ране, – никогда не слышала от тебя…

– Сядь! – рявкнула Лидия.

– Не-а, – фыркнула Эмбер и пожала плечами.

– Да ты что?

– У тебя есть минута, – сказала я.

Я злилась на сестру, потому что она дала снотворное ребенку, и я не доверяла ей – вообще не доверяла, – потому что она всегда была капризной и слабой. Но и кузина мне совсем не нравилась. Я знала, что на этот раз она не подделала блокнот, но она была так уверена в себе и настойчива, что это заставляло меня сомневаться и в ней.

Она подошла к раковине, открыла кран, подождала, пока вода нагреется. Потом подставила руку под кран и осторожно потерла засохшую кровь. Оторвала кусок бумажного полотенца и промокнула рану. Потом выбросила бумажку в мусор, подошла и встала рядом со мной, держась за спинку стула.

– Ну валяй, – сказала она.

Как будто бросила вызов.

– Ты ведь получила записку, – сказала Лидия, – вечером, перед ужином. И поэтому вела себя так странно.

Эмбер вздохнула, закатила глаза и покачала головой:

– Не разводи драму.

– Я не просила его оставлять записку, он сам это сделал. Я давно знала, что той ночью произошло что-то еще, и каждый раз, когда мы были вместе, мне казалось, что все не так. Я себе не доверяла. Я себе совсем не доверяла, пока он мне не помог, и тогда… Я знаю, Эмбер. Я знаю, что ты сделала.

– Что ты… – начала я. Я следила за ее словами, но невнимательно. Ведь что она могла знать такого, чего не знали мы все? И, если подумать, почему мое признание было встречено без ужаса?

Эмбер смотрела в пол, вцепившись в спинку стула; кровь медленно сочилась из раны. Это не казалось отвратительным, но было неприятно. Поверхность раны была странного рыжего цвета.

– Мы не уедем отсюда, пока кто-нибудь из нас не расскажет ей, что случилось, – сказала Лидия.

Эмбер сложила руки на груди, пачкая кровью блузку.

– Хорошо, – сказала Лидия и повернулась ко мне. – Она умерла не от огня.

Она помолчала, сделала глубокий вдох и снова посмотрела на стол.

– Она не задохнулась в дыму, не осталась среди пожара, оттого что была слишком мала и не могла выбраться оттуда, и не из-за снотворного.

– Именно из-за…

– Таблетки ни при чем, – перебила меня Лидия.

Она открыла рот и тут же закрыла его. Она скривилась, словно слова были горькими. Глубоко вздохнула, пригладила волосы и положила ладони на стол.

– Я же говорю тебе. Эмбер убила Пейдж.

Эмбер усмехнулась.

– Какой бред, – сказала она. – Что ты выдумываешь? Ты, вообще, о чем?

– Я…

– Ей нельзя доверять, – отрезала Эмбер. – В лучшем случае она несет чушь, а в худшем просто бредит.

Лидия тихо заплакала, дрожа всем телом, вцепившись руками в стол.

Ты когда-нибудь видел кого-то в новом свете (это было буквально: низкое солнце дало новые тени), вдруг понимая, что ошибался на его счет все это время?

Лидия плакала.

И впервые это не выглядело как слабость.

Я видела ее слезы десятки или сотни раз, и всегда только вздыхала и закатывала глаза, потому что считала ее жалкой, честно говоря. Но в тот момент мне так не показалось. Я вдруг поняла, что она совсем не похожа на меня, никогда себя не контролирует и вечно испытывает противоречивые чувства, но, несмотря на это, она обладает внутренней силой. Когда она отменяла планы и не выполняла обещания, я считала, что она слишком слабая, чтобы у нее хватало сил на что-то, кроме себя самой. Но я судила о ней очень поверхностно. Я не замечала, что она постоянно борется с нарастающей тревогой, с разбегающимися мыслями и что, несмотря на это, она свободна.

Я бы никогда не стала стучать в дверь, бросив машину на шоссе, никогда бы не смеялась так безудержно, ведя машину с опущенными окнами, никогда бы не стояла неподвижно в коридоре, не давая волю мыслям, никогда бы не влюбилась и не убежала, требуя, чтобы другие меня выслушали.

Я всегда и все держу под контролем… Хотя вряд ли человек, который все контролирует, швырнул бы кастрюлей в стену. На самом деле я так же непредсказуема, как моя сестра. Я просто предпочитала не видеть этого.

Я завидовала ее способности ничего не контролировать и ломаться внутренне, а не внешне.

Сожгла проект, разбила форму.

Я вдруг потеряла самообладание и потянулась к сестре – как в прямом, так и в переносном смысле; моя рука скользнула на несколько дюймов по столу, поближе к ее руке.

Эмбер скомкала окровавленное полотенце и бросила его в раковину.

Я всегда считала ее спокойной и сдержанной. Я знала, кто она, и пусть она не всегда была приятной – бывала она и агрессивной, и беспощадной, – но всегда была предсказуемой. Я чувствовала, что теперь меня больше тянет к другой сестре, и мне это не нравилось.

Я не хотела сомневаться в себе.

Я хотела все контролировать.

– Она лжет, – сказала Эмбер.

– Нет, – проскулила Лидия.

– Я устроила пожар, – сказала я.

– Знаю, – ответила Лидия, – но это было еще до того.

Из тех, кто сидел в кухне, только я не знала, что произошло. Довольно странно, если учесть, что я собрала их тут, думая прямо противоположное.

– Ну? – настаивала я.

– Эмбер? – спросила Лидия.

– О, не буду тебе мешать, раз уж ты выдумала какую-то хрень.

Эмбер вытащила стул из-под стола, отодвинула его на несколько футов от остальных, опустилась на него и закинула ногу на ногу.

– Дамы, – встрял Чарли. – Думаю, если мы просто…

Полагаю, его остановили три одновременно повернувшиеся головы, три хмурых взгляда.

– Давай уже, – сказала Эмбер.

Лидия сломалась – как всегда, молча. Она уронила голову на стол, и ее тело затряслось от рыданий.

– Ты такая же, как твой отец, – сказала я.