Наутро после второй истерики мы во что-то играли, но без всякого удовольствия. Мы даже перестали притворяться. Мы смирились с тем, что лето закончилось, что утраченное не вернется. Мы очень боялись. Мы знали, что правда рано или поздно выйдет наружу, – потому что так бывает всегда. Я пыталась принять это, просто позволить будущему обрушиться на меня.

Эмбер вела себя далеко не так сдержанно.

Она несколько раз умоляла меня найти способ заставить ее сестру замолчать – давай заставим ее сделать это еще раз, как психологи делают, или попробуем гипноз, или как-нибудь напугаем ее еще сильнее. Но когда каждая ее идея оказывалась слишком сложной, она немедленно отказывалась от любой ответственности.

– Нельзя, чтобы отец узнал.

– Да. – Я тоже прекрасно понимала, что он впадет в ярость.

– Не представляю, что он сделает.

Для нее последствия обещали быть куда более серьезными.

– Придется все валить на тебя, – заключила она, пожав плечами.

Пейдж весь день молча валялась на диване. Под глазами у нее темнели круги. Лидия ее опекала и приносила ей вкусное. Эмбер нервничала, то садилась, то вставала, то убегала, то возвращалась и многозначительно смотрела на меня.

В тот вечер я легла позже остальных. Я хотела помыться одна, потому что только дети сидят голышом рядом с сестрой и кузинами. Наконец я прокралась в спальню, но не могла заснуть. Я ждала, когда начнутся крики. Ждала, что меня обвинят в том, что я это не предотвратила.

Мы всегда – всегда – держались вместе против матерей, их правил и мелочных наказаний. Мы были вчетвером – навсегда, думали мы. Считали, что никогда не позволим взрослому встать у нас на пути.

В прошлом году мы были в кондитерской лавке. Мистер Симмс – пожилой сутулый мужчина с тростью, с кожей, похожей на упаковочную бумагу, и длинными, как когти, ногтями – протянул нам наши розовые полосатые пакеты. Мы бывали у него минимум раз в неделю все лето, так что он выучил, что мы любим. Мы устроились по углам, ели щербет, ириски и карамельки и радовались новым вкусам.

Вдруг он подошел ко мне сзади, схватил за плечо и дернул. Конфеты полетели на пол.

– Выворачивай карманы, – велел он. – Посмотрим, что ты стащила.

Я запаниковала. Я не брала никаких конфет, я вообще ни разу в жизни ничего не украла. Но его обвинение испугало меня. Я что-то бормотала, говорила какие-то слова, а потом ощупала свое зеленое летнее платье, словно ища карманы, которых на нем не было.

– Давай, девочка, – велел он.

– Не могу. У меня нет карманов.

Он скользнул взглядом по моему телу. По шее, животу, паху. Он подумал, что я спрятала украденные сладости в трусиках. Я не знала, что делать.

Эмбер встала рядом со мной и взяла меня за руку.

– Ваши сладости тупые, – сообщила она.

Лидия высыпала леденцы обратно в стеклянную банку. Пейдж поставила полосатый бумажный пакет на прилавок. Мы ушли вместе, вчетвером. Так же случилось и с придуманным мной испытанием, с собачьим дерьмом в соседском саду.

Эмбер могла бы ворваться на кухню, продемонстрировать грязный палец и рассказать нашим матерям, что случилось. Она могла бы сказать, что мы наблюдали за ней через изгородь, что я ее заставила сделать гадость. Но она так не поступила. Потому что мы были бандой. Четыре девочки противостояли мужчинам и женщинам, которые так многое решали в нашей жизни.

Я не могла понять, что изменилось, почему она решила порвать эту связь, почему она готова была врать, чтобы спихнуть с себя вину.

Лежала в постели, голова кружилась, мысли кипели, я пыталась заснуть, но чувствовала себя слишком взвинченной. Гнев захлестывал меня, словно волна, разбивающаяся о скалы, и я знала, что ему нужен выход.

Я спустилась на кухню. Возможно, мне помогло бы что-нибудь съесть или хотя бы попить воды. Сунула голову под кран и открыла воду. Я надеялась, что она охладит меня, успокоит, но меня трясло.

Я пошла в гостиную. Из-под дивана выглядывал рюкзак. Я вытащила его. Я знала, что она хранит там своей проект.

Я разобрала страницы, разложила их на ковре перед камином. Покопалась в листах, исписанных аккуратным почерком. Ярко-синие чернила, несколько карандашных таблиц со словами и цифрами, втиснутыми в клеточки, опрятные схемы с парашютами и падающими солдатами. Впрочем, были там и каракули, слова, нацарапанные толстой черной шариковой ручкой, предложения, перечеркнутые жирными, гневными линиями, скомканные и надорванные листы.

А затем из рюкзака выпал маленький блокнот в розовой блестящей обложке, заложенный радужной ленточкой. Я немедленно открыла его и узнала почерк Эмбер.

Четверг, 16 августа.

Три дня тому назад.

Это был дневник.

Вот только моя кузина не вела дневников и утверждала, что это глупость.

Я принялась читать.

Джесс хочет и дальше придумывать испытания. Мне не нравится эта идея, потому что она заставила меня есть собачьи какашки. Фу, гадость. Но я решила играть со всеми. Лидия подбивала Пейдж пойти в пещеру на пляже одной, но я знала, что она не согласится. Слишком далеко и слишком страшно. Вместо этого мы играли во что-то другое. Уверена, завтра Джесс снова выдумает какое-нибудь глупое задание на смелость.

Это действительно был дневник, вот только фальшивый. Она написала его позже и написала свою выдумку, а не реальность.

Я не могла поверить своим глазам.

На столике лежали сигареты. Тетя положила их в маленькую керамическую мисочку, которую использовала как пепельницу, пока писала, свернувшись в кресле.

Рядом с пачкой лежала желтая зажигалка. Я взяла ее.

Мне никогда раньше не приходилось пользоваться зажигалкой, но я видела, как тетя проводила большим пальцем по колесику, и появлялось пламя. Я повторила это движение. Раздался тихий щелчок, но огонька не было. Попробовала еще раз. Потом наконец-то появилась маленькая искорка. Я продолжила. Получился огонь.

Я могла бы сказать, что сделала это почти бессознательно, но это была бы неправда. Я обещала тебе быть честной и хочу сдержать свое обещание. Я взяла с пола один из листов ее проекта. Мне хотелось увидеть, как он горит. Я поднесла зажигалку к краю листа и благоговейно наблюдала, как пламя ползет по нему, как белая бумага становится серовато-черной, как огонь подбирается к моим пальцам.

Я огляделась в поисках миски или мусорного ведра и в результате бросила пылающий лист в камин.

Это было приятно. Мне нравилось, что я уничтожила что-то важное. Я чувствовала себя оправданной. Я уничтожила всего-навсего ее работу, а она уничтожила связь между нами.

Я подожгла еще один лист, дала ему догореть, бросила.

Еще один, еще, еще. Аккуратно исписанные листы, лежавшие на столе. Мне было плевать. Мне нравилось смотреть, как они тлеют. С каждой страницей мой гнев понемногу угасал. Я успокаивалась, глядя на красно-желтое пламя, чувствуя, как жар подкрадывается к моим рукам. Мне было хорошо, пока я одну за другой скармливала страницы огню, бросала их в камин и смотрела, как они трепещут, разбрасывая искры, распадаются на кусочки, чернеют и исчезают.

Я посмотрела вниз. Кажется, стопка страниц уменьшилась вдвое.

Где-то внутри зашевелилось чувство вины, и я остановилась. Сунула оставшиеся листы обратно в рюкзак, пнула его под диван.

Блокнот – дневник – я оставила на видном месте.

Меня накажут. Я в этом не сомневалась.

Эмбер проснется следующим утром, по-прежнему жестокая и думающая только о себе. Спустится вниз, как и почти каждое утро, совсем рано, когда солнце только-только покажется из-за горизонта. Увидит блокнот и удивится, почему он не спрятан. Потом вытащит рюкзак из-под дивана и возьмет несколько чистых листов бумаги. Ей понадобятся черновые заметки с исходными данными эксперимента. Она усядется на диван, положив чистые листы на толстую энциклопедию в твердом переплете, и начнет писать. Она не заметит, что рюкзак стал легче. Она не заметит, что страниц меньше, чем накануне вечером.

Потом она поднимет взгляд и увидит что-то белое в камине. Она отложит книгу, потянется к каминной решетке и почувствует кончиками пальцев пепел, такой мелкий, что он кажется почти влажным. Она вытащит клочок бумаги и узнает свой почерк. Она перечитает свои собственные слова.

Я использовала несколько пакетов разного размера

эксперимент. Я вырезала круги из каждого

диаметра циркулем

отверстие в верхней части каждого, чтобы

Она поймет, что это ее проект, ее путь на свободу, и сердце заколотится у нее в груди. Она начнет панически задыхаться. Задрожит в ярости, понимая, какая часть ее жизни обратилась прахом, и понимая, что это было сделано намеренно. Она всегда так гордится своей рациональностью, спокойствием, рассудительностью даже в самых жутких ситуациях, но этого ей не выдержать. Она зарыдает, как ее младшая сестра накануне. Дико, отвратительно завоет.

Она поймет, что это я.

Я выключила свет и поднялась в спальню.

Я внезапно проснулась и напрягла слух, ожидая, что крик накроет меня, отрезав от остального мира. Я прислушалась – он должен был быть высоким, диким и невыносимым, – но крика не было. Вместо него я услышала треск и шипение. Я открыла глаза и ничего не увидела. Меня окутывал густой серый туман.

Я услышала громкий, резкий треск дерева и села.

Повернувшись, я увидела, как что-то яркое вырывается из камина. Трещало пламя, а серый туман был дымом. Я поняла, что дело плохо. Дым рванулся в грудь, обжигая легкие. Я не могла понять, что делать дальше. Протерла глаза и закашлялась. Я понимала, что ночь, что все спят и что коттедж горит.

Меня учили бояться. Мне говорили не подходить слишком близко к качелям, не переходить дорогу на красный свет, держаться подальше от кастрюль на плите и мужчин в плащах. Меня тоже защищали.

Став матерью, я делаю то же самое. Защищаю сына, пытаясь поддерживать в нем веру, что он всегда будет в безопасности, инстинктивно хватаю его маленькую ручку, когда мы ступаем на эскалатор, иду за ним по лестнице на случай, если он споткнется, отдергивая его в сторону, чтобы на него не наехал велосипедист на тротуаре. Я хочу, чтобы он знал, что опасности существуют, но я не хочу, чтобы он оказался в опасности. Теперь я знаю, что мои родители делали то же самое для меня – предупреждали, но защищали. Я ничего не знала о жестокости мира. Несколько секунд я сидела в кровати, ожидая, что кто-то придет и спасет меня, защитит, как всегда бывало раньше.

Я ждала маму.

Я спрыгнула с верхнего яруса, и пол обжег мне ноги. Думаю, именно шок наконец-то привел меня в чувство. Я была одна. Я не знала, придет ли кто-то на помощь. Пришла беда, и я оказалась одна.