У меня вырвался легкий смешок. Как будто мы снова оказались на побережье и они тыкали друг в друга пальцами, даже не думая обвинить меня.

– Почему ты… – начала Лидия.

– Это не смешно, – сказал Чарли.

– Не смешно, знаю. Просто она говорит то же самое о тебе.

– Обо мне?

Чарли бросился в кухню, потом вернулся и навалился всем весом на спинку кресла.

– Что она говорит? – спросил он, взмахнул руками, а потом сцепил пальцы на затылке.

– Брось, ерунда, – отозвалась Лидия.

– Ничего подобного. Это… кошмар! – Он рухнул на кресло и обхватил голову руками.

– Что она говорит? – спросила Лидия.

– Только то, что это была ты.

– Она опасна, – сказал Чарли. – Она…

– Ерунда, – снова сказала Лидия.

– Нам нужно вернуться, – решила я.

Чарли медленно поднял голову:

– Что?

– Нам нужно все выяснить.

– Ты хочешь поговорить с ней лицом к лицу? – спросила Лидия.

– Это очень плохая идея, – сказал Чарли, – очень. Если она… не… Господи! Ну же!

Я внезапно с кристальной ясностью поняла, что единственный выход для меня – признаться. Мне нужно было сказать им, что это сделала я, и поверить, что они сохранят мой секрет. Меня терзало множество эмоций: нескончаемая паника, потому что на мгновение я счастливо решила, что эти слова никогда не будут сказаны; полное облегчение, потому что признание освободило бы меня; и – крошечная, но невероятно сильная надежда – вдруг после всего этого у нас все-таки появится дочь.

Мне нужно было собрать их вместе.

– Это вообще безопасно? – спросил Чарли.

– Да, – ответила я.

Я встала и пошла к двери и поняла, что сестра идет следом за мной.

– Я тоже поеду, – сказала она. – С тобой.

– Не знаю…

Лидия умоляюще посмотрела на меня.

– Ладно, поехали.

Я припарковала машину перед коттеджем. Посмотрела на деревянные окна, закрытые ставнями, на беленые стены, на соломенную крышу с аккуратным навесом, похожим на шлем. Помню, как отец предлагал нам покрыть ее черепицей. Помню, как тетя настаивала, что крыша должна быть соломенной.

– Пошли, – сказала я, заглушив двигатель.

– Дай нам минутку, – попросила Лидия.

– Хорошо, – вздохнула я.

Я вышла из машины и принялась разглядывать сад. Ветки, палки, семенные коробочки – не мертвые, а просто задремавшие. Ждущие весны. Я представила себе будущее этого дома, когда здесь наконец-то поселятся люди: новые арендаторы, каждый день отправляющиеся на пляж с надувным батутом и корзиной для пикника. Или семья, которая будет жить здесь круглый год и сделает коттедж настоящим домом.

Я вошла внутрь и сняла ботинки и пальто. Было очень холодно, так что я стянула с вешалки шарф и набросила на плечи.

Пошла в гостиную. Увидела, как золотые часы на каминной полке показали шесть – не пробили, не зазвонили, а просто две стрелки со щелчком встали на новое место. Мне захотелось разжечь огонь. Я переложила дрова и растопку. Меня трясло, руки дрожали. Я пыталась успокоиться, но получалось плохо.

Появилась Эмбер в джинсах и темно-синей толстовке.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– А ты как думаешь? – рявкнула я.

– Тогда подвинься. – Она оттолкнула меня от камина.

Вероятно, она собиралась сделать это нежно или игриво, но я оцарапала руку и вскрикнула. Она небрежно извинилась и без всяких усилий развела огонь. Принялась подбрасывать в него дрова.

– Так лучше?

Я кивнула.

– Мы можем поговорить?

– Да.

– Тогда подожди чуть-чуть, пожалуйста.

Через несколько секунд она вернулась с блокнотом в красной кожаной обложке и протянула его мне. Это был блокнот моей тети: ее незаконченный роман, ее самое драгоценное сокровище, место, где она пряталась от мира. Я невольно открыла его и увидела, что половина страницы оторвана. Я вспомнила найденную наверху записку и поняла, что ее край идеально совпал бы с линией отрыва.

Чарли.

– Где ты его нашла? – спросила я.

– Это очень странно, но он лежал рядом с тостером.

Он всегда валялся в нелепых местах, потому что тетя боялась, что кто-нибудь найдет его и заглянет внутрь. Интересно, как долго он был спрятан на кухне? Я подумала о единственном испытании, которое мы не рискнули выполнить: уничтожить его. Я подумала о своей сестре, которая оказалась самой разумной из нас и не переступала определенные границы.

– И?..

Она нашла записку, но не рассказала мне. Она не могла сказать, откуда взялся листок, не выдав того, что ее саму обвиняют. Она нервничала, как будто собираясь сказать что-то очень важное.

А потом открылась входная дверь, и к нам бросилась моя сестра.

– Как раз вовремя, – сказала Эмбер.

– Нам нужно поговорить, – заявила Лидия.

А потом она заметила блокнот в моей руке, медленно подошла ближе, заметила порванный край и замерла.

– Я могу объяснить, – сказала она.

Эмбер усмехнулась.

– Это не я написала записку, – сказала Лидия.

– Какую записку? – недоверчиво спросила Эмбер. Голос у нее вдруг стал слишком высоким.

– Я уже знаю, – ответила я.

Эмбер отступила на шаг, уперевшись плечом в каминную полку.

– Чарли оставил ее тебе, – пояснила Лидия.

– Это еще почему?

– У него была причина.

– Это серьезное обвинение, – заявила Эмбер, отошла от камина и ссутулилась.

Лидия напряглась, согнув колени, как будто ожидала удара.

Эмбер выхватила у меня из рук блокнот и яростно принялась его листать. Потом решительно придавила одну из страниц ладонью и ухмыльнулась.

– Читай! – велела она, возвращая мне блокнот.

…открывает дверцу холодильника, а он заполнен едой – но не ее руками. Она открывает окно и хочет быть там – бежать босиком по холодной, влажной траве, чтобы ветер развевал юбку, – а не в доме, где все напоминает о нем. Он – мясник, с языком острым, как нож, и кулаком мощным, как мясорубка. Он – повар, подогревающий ненависть в ее душе, приправляющий ее сердце злом.

Я подняла взгляд и пожала плечами.

– Ниже смотри, – сказала она.

Запись была сделана другими чернилами – зеленой шариковой ручкой – и поперек тонких красных линеек, а не вдоль.

• нет ничего хуже теплого апельсинового сока по утрам

• надо поставить новую коробку в холодильник, когда допьешь старую

• кроме ночи без снотворного

• их было четыре

– Бред какой-то, – сказала я.

– Ничего подобного, – ответила Эмбер.

– Тогда я не понимаю, о чем она. Какой сок, какое снотворное?

– Ну как бы тебе сказать… – протянула Лидия.

– Нет, – отрезала Эмбер, перегнулась через мое плечо и перелистнула страницу.

маленькая лиди спрятала мои таблетки под подушкой, маленький пакетик с маленькой таблеткой, выпавшей из пачки, не могу найти пропавшую таблетку, но мой пакетик у меня в кармане.

Она прочитала этот текст вслух, медленно и размеренно, подчеркивая каждую «п». Потом закрыла блокнот и протянула его моей сестре.

– Объяснишь? – спросила она.

Лидия твердо стояла на ногах, но ее заметно трясло. Она дрожала всем телом, не сдвигаясь с места. Она схватила блокнот.

Она не из тех, кто может разом отодрать пластырь. Она будет медленно и аккуратно отлеплять его, морщась, когда кожа будет тянуться следом. Она знает, что быстрый укол легче медленной постоянной боли, но все же обязательно выберет боль надолго.

Вся ее жизнь определялась этим: медленной, непреходящей болью, постоянной и мучительной болью. Под этим пластырем не заживал рубец, который терзал ее так же, как мой терзал меня. Я ожидала, что она будет медленно отрывать тайну от кожи, оставляя липкие пятна.

Она стояла молча.

Она всегда была хрупкой. Хрупкой, как цветок, а не как бомба.

Она никогда раньше не взрывалась.

Она открыла блокнот и принялась лихорадочно листать его, а потом начала вырывать листы один за другим, мять и рвать, разбрасывать по сторонам. Она была в бешенстве и глухо рычала, отдирая большие куски. Она рвала и рвала, лист за листом, бумага падала на пол, пока в ее руках не осталась только безжизненно обвисшая красная обложка.