– Быстрее! – крикнул кто-то.

Я дрожала в мокрой одежде, ботинки вязли во влажном песке. Я натянула капюшон на голову, но дождевая вода стекала по ткани, капала на щеки и с подбородка. Несколько недель мне было тепло – слишком тепло. Я видела, как солнце садится где-то справа, но не чувствовала его тепла. Чувствовала только холод, сырость и страх.

Марианна посмотрела на меня и тоже застегнула куртку до подбородка и натянула капюшон поглубже. В глазах у нее плескалась тревога.

– Что… – хотела спросить я, но она отвернулась и убежала.

– Врача! – крикнул кто-то еще.

– Быстрее!

– Сейчас же!

Это повторялось снова и снова. Перекрикивались поисковые группы, полиция, фельдшеры, пара случайных прохожих, которые, как и я, не могли уйти, когда наконец-то что-то начало происходить. Я увидела маму, тянущую за руку свою сестру. Я видела яркий кафтан тети и ее скользящие по песку шлепанцы.

Я не шевелилась.

Вокруг меня царила тишина. На пляже были огни и шум, но пляж был далеко. Постепенно толпа начала приближаться; звуки ее нарастали, как гудение пчелиного роя: бегущие взрослые с фонарями и носилками. Они пронеслись мимо меня, вверх по галечной дорожке, к машинам скорой помощи, размахивая фонарями.

Я похромала за ними, несмотря на пульсирующую боль в ноге и дикий холод. Ветер обдувал ранку через дыру в штанах. Я не могла перестать дрожать. Я шла за ними через поле к коттеджу и видела, как носилки грузят в машину с сиреной. Тетя тоже бросилась в машину, потеряв по пути один шлепанец.

– Что случилось? – крикнула Эмбер.

– Она цела? – кричала Лидия.

Они стояли в летних пижамках – полосатых хлопковых шортах и курточках на пуговицах – под скошенной крышей веранды. Эмбер наклонилась через перила, чтобы все разглядеть, и вздрогнула, когда капли дождя с водосточной трубы попали ей на голову. Лидия скрестила руки на груди и дрожала, прижавшись спиной к стене.

Я побежала к ним.

– Я не знаю. Я ее не видела.

К нам подошла женщина в форме:

– Девочки, давайте внутрь.

Мы не шевелились.

– С ней все будет хорошо, – сказала она. – Ее нашли в пещере. Она оказалась заперта там из-за прилива. Она в шоке и замерзла, но с ней все в порядке. Вы можете мне доверять. Не о чем беспокоиться.

Лидия начала истерически рыдать, царапая себе лицо.

– Это мы виноваты, – выла она.

Женщина-полицейский наклонилась и обняла ее:

– Успокойся, милая. Хочешь теплого молока?

– Нет, – сказала Лидия, – нет. Мне нужно… Я должна объяснить… Это я…

Женщина взяла ее за локоть и повела в дом. Я побежала к «скорой помощи».

Пейдж сидела на краю каталки, свесив ноги с бортика. Лицо у нее было все в красных пятнах, грязное, в слезах, но она улыбалась. Я запрыгнула внутрь и прижала ее к себе, почти насильно. Эмбер вскочила за мной, оттолкнула меня и заняла мое место. Пейдж заизвивалась.

– Пустите, мне же больно!

– Ты цела! – сказала Эмбер.

Пейдж кивнула.

– Папа уже приехал? – спросила она.

Лицо Эмбер омрачилось.

– Что случилось? – спросила я.

Еще много месяцев я не могла понять, что произошло, и еще много лет не могла полностью осознать это, но странное ощущение в руках и ногах было предвестником чувства вины. Это я устала от тесноты и настояла на том, чтобы расширить географию игры. Это я не нашла ее. Конечно, позже, когда я совершила более серьезные преступления, все стало еще хуже, но именно в этот момент зародилось чувство, которое будет преследовать меня десятилетиями.

– Я спряталась и не могла выйти, – сказала Пейдж.

– Почему ты ушла так далеко? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Это из-за… – начала я.

– Перестань, – велела Эмбер и очень внимательно посмотрела на многочисленных взрослых вокруг нас.

Но ответ был очевиден.

Пейдж оказалась в пещере из-за испытаний – игры, которую начала я, которая с самого начала была неприятной и с тех пор стала еще хуже.

– Идите домой, – сказала мама, стоявшая у машины. – Пожалуйста.

– Я хочу поехать! – возразила Эмбер.

– Никто никуда не едет, – сказала тетя Мардж. – Мы тоже сейчас вернемся в дом.

Пейдж снова улыбнулась, на этот раз немного теплее, и кивнула, как бы говоря, что все в порядке, – но что-то все еще казалось неправильным.

Когда мы подошли к коттеджу, Чарли стоял на крыльце. Я не видела его раньше, но решила, что он присоединился к поисковой группе или это сделали его родители. Когда свет с крыльца упал на его лицо и я разглядела тень на подбородке, ярко-голубые глаза, меня как будто ударило. Свободные шорты, низко сидящие на бедрах, сине-черные кроссовки с развязанными шнурками… Я хотела, чтобы он повернулся ко мне, раскрыл объятия и прижал к груди.

Лидия стояла в дверях коттеджа, из которого исходило теплое сияние, и судорожно жестикулировала. Чарли наклонился к ней и время от времени кивал. Затем он выпрямился и покачал головой. Она воздела руки, потом спрятала лицо в ладонях. Он положил руку ей плечо.

Я сказала себе, что это ничего не значит.

Прислушалась к внезапному спазму в желудке и отмахнулась от него.

Я думала о свете фонаря на крыльце, о шортах, висящих на бедрах, и о точеных икрах.

Когда мы подошли, они отодвинулись друг от друга. В дверях появилась женщина-полицейский с дымящейся кружкой в руке. Он быстро обхватил ее ладони своими, а затем отвернулся, кивнул нам и исчез в толпе.

Но их шепот остался в моей памяти на всю ночь. Я снова и снова видела это прикосновение.

Теперь я знаю, что означал тот шепот: это была договоренность о тайне. Я знаю и то, что в момент прикосновения он передал ей браслет – знак, скрепляющий их договор.