– Мне нужно выпить вина.

Эмбер резко встала, ножки стула проскрипели по плиткам. Она убежала из зимнего сада. Лидия опять убрала волосы в хвост. Когда в дыру в гнилой раме залетел ветер, она укуталась в плед. Я слушала, как дождь стучит по стеклу, ветер свистит в ветвях плакучей ивы, хлопает дверь кладовки.

– Джесси… – прошептала Лидия.

– Да?

Она кашлянула.

– Кажется, ты не все знаешь.

Я понимала, что мы все отчасти виноваты. А еще понимала, что виновата сильнее всех. Я не стала спрашивать, что она имеет в виду, потому что она и без того казалась нервной. На нее нельзя было положиться. Я решила, что она поведет себя странно. Я не спросила себя – и не спрашивала себя десятилетиями, – есть ли у нее причина для беспокойства.

Эмбер вернулась с бутылкой красного вина и, наполнив свой бокал, поставила его в центр стола. Лидия пожала плечами и тоже налила себе. Я покачала головой.

– Я купила профитроли, – сказала я наконец. – Пойду принесу.

Я не торопилась. Медленно выкладывала маленькие круглые пирожные в пирамиду на квадратной тарелке и ругала себя за глупость. Я чувствовала, как бьется сердце, как остальная часть истории – правда, которая десятилетиями таилась внутри меня, – хочет вырваться наружу. Я скрыла бы свою вину в глубине души и навсегда запечатала там. Признаваться – безумие. Это была импульсивная, идиотская идея. Я должна была думать о сиренах, наручниках и полицейском участке, а не об идиллической легкости, просторе и спокойствии. Я могу без всего этого прожить. А вот жить с тобой и нашим сыном – не могу.

Когда ярость уступила место реалистичному взгляду на вещи, я поняла, что паутина моего прошлого, толстый слой вины помешает любой возможности новой жизни. Надежда, терзавшая меня столько времени, превратилась в печаль, обиду и желание бунта. Я заставила себя представить тебя и нашего сына, удержать вас перед мысленным взглядом и признать, что мне придется этим удовлетвориться.

Я взяла профитроли, но остановилась в дверях, услышав голоса.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Лидия.

– Зачем ты врешь? – спросила Эмбер.

– Я правда не понимаю. Что случилось? Почему ты такая, так…

– Злюсь? – прошипела Эмбер. – А ты как думаешь?

– У вас все хорошо? – спросила я.

Лидия сидела на прежнем месте, но плед соскользнул на пол. Эмбер стояла над ней, наклонившись почти к самому ее лицу. Я поставила тарелку с пирожными на стол.

– Ну? – спросила я.

Я несколько раз слышала, как они шептались, но никогда не пыталась выяснить о чем.

– Почему ты злишься? – спросила я.

– Все в порядке, – сказала Эмбер и плюхнулась на свое место.

– Я ненавижу этот дом, – вдруг сказала Лидия. – Я всегда его ненавидела.

– Тогда зачем ты приехала? – спросила Эмбер.

– Меня пригласили. И вообще, я хотела повидать сестру.

– И все? – Эмбер скрестила руки на груди. – Никаких других причин?

Лидия положила руки на стол и сжала кулаки. Эмбер откинулась назад, широко расставив ноги.

– Точно? – агрессивно спросила Эмбер, а затем ее голос смягчился. – Слушай, я же за тебя волнуюсь. Ну да, я злюсь, но я беспокоюсь. У тебя все в порядке?

– У меня? – взвыла Лидия. – У меня? Конечно! Это ведь не я…

– Ты явилась в таком виде, стучала в дверь, бросила машину посреди дороги – и в очень опасном месте. – Эмбер взглянула на меня и недоверчиво покачала головой. – И ты странно себя ведешь. То смеешься, то готова заплакать. Ты такая… эмоциональная.

– Да-да, понимаю. Я поняла, к чему ты ведешь. Я…

– Хватит, – сказала я.

– Ты что, не видишь… – начала Лидия.

– Зачем мы вообще приехали? – спросила Эмбер, повернувшись ко мне. – Что ты задумала?

– Ничего!

Эмбер фыркнула.

Лидия покачала головой.

– Вы не обязаны были приезжать. Вы сами так решили.

Мы посидели в тишине несколько секунд.

– Я вам наврала, – сказала я наконец.

Эмбер вздохнула.

– Когда мы играли в эту игру… говорили о том, чего хотим. Я должна была быть честной. Я хотела помириться с вами обеими, я пригласила вас сюда для этого, и я вам соврала.

– Ну, – сказала Эмбер.

– Я хочу… больше всего на свете… завести еще одного ребенка.

Она поморщилась:

– Еще одного? Зачем?

– Ой, – сказала Лидия. – И что?

– Все очень сложно. Видимо, мне не суждено этого сделать.

– Какой ужас, – сказала Лидия.

– Зачем ты это нам говоришь? – спросила Эмбер.

– Потому что именно из-за этого мы оказались здесь. Потому что семья вдруг стала важна для меня. Я хотела увидеть вас обеих. Я не лицемерю. Я просто хотела увидеть вас снова.

Я не знаю, поверили ли они мне.

– Ну а почему они должны были поверить? – спросил ты меня. – Если это не было правдой?

Это была не вся правда. Но это не была и ложь.

– Я, кажется, не хочу сладкого. – Я кивнула на профитроли. – Пойду спать. Утром я все уберу.

Я знаю, что ты считаешь своих братьев слишком властными и полагаешь, что родители постоянно вмешиваются не в свои дела. А мне это нравится. Мне нравится, что проблемы в твоей семье – когда бы они ни возникали – всегда на первом плане. Мне нравится, что вы спорите, когда это необходимо. Мне нравится, что кто-то вздыхает, а потом начинает разговор, кто-то закатывает глаза, а кто-то тихо матерится, но недостаточно тихо. Я никогда раньше не видела таких открытых людей. Я привыкла к семьям, которые прячутся, говорят одно, а имеют в виду другое, держат свои чувства под замком, как хрупких птиц, будто свежий воздух им вреден.

Я хочу, чтобы ты понял, что я не такая, как ты.

Я лгала, потому что не знаю, что такое правда.

Так понятнее?

Я хотела спать, но постоянно прокручивала в голове кусочки разных головоломок. Я думала о жизни своей сестры: тревожный ребенок, травмированный подросток, замкнутый взрослый – и что дальше? Я не могла найти в ней место для браслета. Я могла понять, как расслабленная, выпившая женщина, которая смеялась в машине, постоянно бывает угрюмой и боязливой. Я понимала опасения кузины; я чувствовала нечто похожее. Тогда я не осознавала, что все, что она говорила… само ее появление здесь… нужны были только для того, чтобы заставить меня усомниться в сестре.