«Юлия» звали ее теперь, красиво и протяжно. Ю-ю-лия.

А кое-кто, усердствуя в холопстве, называл даже Юлией Александровной.

Но все это было обращено наружу.

Для вывески.

Для фасада.

Для фасона.

На самом деле она как была когда-то, так и осталась ныне Юлькой. Девочкой с московской окраины, места унылого и злого.

Здесь тяжело работали по будням.

До одури пили по праздникам, а потом жестоко, остервенело били друг друга, жен, детей, родителей — словом, всех, кто в недобрый час попадался под руку.

Дочерью одинокой, немолодой фабричной работницы, затравленной своим унизительным положением матери-одиночки, вечным безденежьем и страхом за дочь.

Страх был не напрасен: Юлька росла красавицей, в самом полном, классическом понимании этого слова. В прошлом веке ее непременно называли бы «записной», а в те времена умели по-настоящему ценить женскую красоту и знали в ней толк. Хотя о длине ног тогдашних прелестниц взыскательная публика могла только догадываться.

Создавая Юльку, природа явно допустила ошибку или произошел какой-то генетический сбой. Иначе яркая и одновременно изысканная красота потомственной аристократки никак не могла достаться дочери простой, грубоватой женщины. Если, конечно, не предположить, что отец ребенка был потомком старинного дворянского рода. Но об отце Юлькином, хотя дочь не видела его ни разу, все было доподлинно известно.

Парень из далекой сибирской глубинки заехал в Москву после армии. Просто так, поглазеть на столицу, но на некоторое время задержался. Столица охотно пользовала в ту пору неприхотливую и нетребовательную рабочую силу, а потому искусно изображала гостеприимство. Иногородним щедро предоставлялись общежития.

Фабричный конвейер, однако, очень скоро стал нагонять на него смертельную скуку и даже тоску. Случайный, от скуки же, роман с тихой девчонкой, такой же лимитчицей, как и он, быстро обернулся ее внезапной беременностью. Этих двух обстоятельств оказалось более чем достаточно, чтобы несостоявшийся московский пролетарий стремительно отбыт на родные сибирские просторы и там затерялся навек.

Впрочем, безответная Юлькина мать никогда и не пыталась его разыскивать и несла бремя своего позора, не ропща и не мечтая о лучшей доле.

Жизнь ее протекала ровно и серо, расцвеченная редкими радостями, самой большой из которых было получение однокомнатной квартиры, куда она перебралась из общежития с трехлетней Юлькой.

Больших радостей в жизни не предвиделось.

Зато зрели большие проблемы.

Юлька подрастала, и мать потеряла покой. В дебрях хрущевских пятиэтажек, в заплеванных подъездах, пропитанных запахом нечистот, в лабиринтах узких грязных дворов, в темных закоулках между ржавыми гаражами и вечно переполненными помойками красивую бойкую безотцовщину ждала только одна, хорошо известная местным обитателям дорога. И окрестные мужики уже плотоядно скалились на круглые коленки длиннющих Юлькиных ног. А соседские тетки, предваряя то, что рано или поздно должно было произойти, авансом прожигали точеную фигурку испепеляющими взглядами, в которых презрение смешивалось с завистью.

Но все они, включая несчастную, запуганную мать, плохо знали Юльку.

А вернее, совсем не знали ее.

Природа между тем, возможно, по ошибке одарив девочку «чужой» внешностью, в дальнейшем решила быть все же последовательной. И в Юлькиной голове с самого раннего детства рождались фантазии, которые обитателям рабочей окраины показались бы очень странными и даже опасными.

Однако делиться ими с кем-либо Юлька не собиралась. До поры она помалкивала и… терпела.

Терпела все: убожество жилища, однообразную невкусную еду, уродливую одежду. Тергела агрессивные атаки вечно пьяных соседских парней. Некоторые из них были ее ровесниками, давно забывшими дорогу в школу. Были ребята постарше, уже отслужившие армию. Но бесспорными лидерами дворовых компаний становились, разумеется, те, кто имел за плечами несколько лет зоны или тюрьмы. С каждым годом таких становилось все больше. Все они одинаково проводили время в беспросветном пьяном угаре, добывая деньги тем, что нещадно обирали домашних и бесчинствовали в окрестностях, наводя ужас на обывателей. В сущности же, просто коротали время на воле и жили ожиданием неизбежного: ареста, суда, зоны.

Юлькина красота становилась для пьяной стаи дразнящим вызовом.

Однажды шакалы уже пытались затащить ее в грязный закуток за гаражами.

Было еще светло. Окна соседских квартир распахнуты. На балконах возились домовитые хозяйки, а в открытых гаражах копошились их мужья-автолюбители. На Юлькины отчаянные крики не отозвался никто. Все разом и намертво погрузились в свои неотложные дела. И только одна, особо нервная, мамаша истошно завопила с балкона: «Ира, домой!» — пытаясь оградить малолетнюю дочь от нежелательного зрелища.

Вырвалась Юлька чудом.

Спасли длинные, остро заточенные ногти, которые от природы были такими крепкими, что она без труда открывала ими металлические крышки на банках и бутылках. И то обстоятельство, что нападавшие, по своему обыкновению, были смертельно пьяны.

На этот раз все обошлось.

Но следующие попытки были не за горами, и тогда ногти могли уже не помочь.

В тот вечер Юлька поняла, что настало время исполнить задуманное. Эту цель она поставила себе еще в раннем детстве. Лет семи от роду Юлька твердо решила выйти замуж за миллионера. Шел год 1982-й. Увидеть миллионера можно было только в кино. О том, что миллионеры существуют и в родном советском отечестве, в Юлькином окружении даже не догадывались. «Миллионершей» местные дамы, полыхая классовой ненавистью, называли толстую Зойку, торгующую пивом в палатке возле гастронома. У Зойки рот был полон золотых зубов, а под глазом постоянно пламенел, переливаясь всеми цветами радуги, огромный фингал. Ничего даже отдаленно напоминающего истинную мечту поблизости не наблюдалось, но решение Юльки было незыблемым.

Главное же заключалось в том, что все последующие годы она не просто мечтала об этом — к этому она готовила себя сообразно своим представлениям о том, какой именно должна выйти навстречу мечте.

Ради этого не жалела она ни времени, ни денег: книг в доме было непозволительно, по представлениям местной общественности, много. Этим наблюдательные соседки непременно попрекали Юлькину мать, когда та в очередной раз приниженно просила денег взаймы до получки.

Но Юлька была упряма. И книги и дорогие журналы продолжали появляться. Память у девочки была отменной: она запоминала решительно все.

Лелея мечту, Юлька сумела отгородиться от привычек и обычаев того мира, который удушливым кольцом окружал ее с первой минуты появления на свет. Она не курила и не пила дешевой водки, пива, и вообще не пила, потому что отведать красного бургундского урожая 1993 года, о котором могла прочесть целую лекцию, понятное дело, было негде.

Внешностью же Юлька награждена была столь щедро, что никаких особых усилий с ее стороны, дабы выглядеть ослепительно, к счастью, не требовалось. И даже неизменные макароны, которые вредно не вредно, но, сильно проголодавшись, приходилось все-таки есть, не сказывались на точеной фигурке. Она была высокой, но какой-то трогательно-хрупкой. А ходить правильно, «от бедра» ставя ногу, и при этом не быть похожей на обыкновенную «вешалку» Юлька научилась сама. И ходила, красиво ставя свои умопомрачительные ноги. Свободно и вроде бы расслабленно разведя плечи, но так, что голова сама собой откидывалась слегка назад, а подбородок гордо вздергивался вверх ровно настолько, сколько требовалось от принцесс крови. При этом она каким-то неведомым образом знала, куда девать руки. Когда свободным перекрестьем уронить слегка устало вдоль туловища. Когда, сомкнув тонкие пальцы в нервный замок, прижать к груди…

Словом, в восемнадцать Юлька являла своего рода феномен человека, очень неплохо ориентирующегося в сложных перипетиях светской жизни, но никогда, ни единого дня этой жизнью не только что не жившего, но и не имевшего возможности ее наблюдать.

Даже через замочную скважину.

Это было нечто сродни пианисту, освоившему мастерство, не приближаясь к роялю.

Или автомобилисту, овладевшему искусством управления машиной при полном и категорическом отсутствии оной поблизости.

Словом, это было чудо, оценить которое поначалу было некому.

Но время, казалось, шло Юльке навстречу. Она подрастала, и вроде бы специально для нее жизнь распахивала новые двери и зажигала новые огни.

Вместо грязной Зойкиной палатки, источающей за километр запах кислого пива, стоял теперь возле бывшего гастронома (теперь — супермаркета) аккуратный павильончик с завлекательным названием «Доброе утро!». В нем также торговали пивом, только импортным, которое опего-то не прокисало. По крайней мере кислым пивом здесь больше не пахло, а пахло горячими сосисками, жаренными на гриле. Зойка куда-то пропала. А в павильоне торговал улыбчивый и довольно симпатичный блондин Боря. Возможно, когда-нибудь, воплотив американскую мечту в российскую действительность, Боря мог бы стать настоящим миллионером, но до этого было еще очень далеко. Пока же никакой разницы между ним и златозубой Зойкой Юлька не видела. И в сердце ее холодной скользкой змейкой заползала тревога.

Миллионеры были теперь где-то рядом.

По телевизору показывали неприметных мужчин, называя огромные суммы их состояний, демонстрируя виллы, личные самолеты и кортежи азтомобилей.

Последние, впрочем, наблюдать можно было не только по телевизору.

С бешеной скоростью неслись роскошные лимузины по центральным магистралям города, окутанные, как божественным нимбом, мерцанием голубых и красных огней, оглушающие диким воем сирен.

Это было еще хуже, чем в кино.

Там миллионеров демонстрировали неспешно, со всех сторон. Они говорили, пили croh вина с громкими и длинными, как имена аристократов, названиями, ели деликатесы, влюблялись и совершали ради любви умопомрачительные глупости. Эти же просто проносились мимо, словно призраки, обдавая вдобавок фонтанами холодной грязи, летящей из-под колес в ненастную погоду.

Рядом с Юлькой, не желая даже замечать ее, разворачивалась и протекала та самая жизнь, которую она придумала для себя, ночами напролет читая захватывающие романы и замирая в душных кинозалах, чтобы не пропустить ни одной яркой детали. Оказалось, что эта сладкая жизнь могла спокойно струиться параллельно с той мрачной действительностью, в которой прозябала Юлька. Их разделяла прозрачная, невидимая, но категорически непреодолимая стена.

Выходило так, «по мечта все-таки сбылась.

Только Юльку в эту жизнь сбывшейся мечты взять забыли, оставив навеки в прежнем унылом, а теперь еще и страшном мире. И это было подло, несправедливо, бессовестно, глупо и невозможно, в конце концов.

Ночами Юлька тихо плакала.

Но днем все равно ехала в центр города и до изнеможения бродила меж сияющих витрин. И чем больше бродила, тем горше плакала ночами. А думая о своем будущем, впадала попеременно то в отчаяние, то в ярость — и тогда проклинала судьбу и зло топала ногами. Но судьба на это не обижалась.

Напротив.

Она вроде бы даже устыдилась того, как обходится с Юлькой, и решила быть последовательной до конца. По крайней мере сначала могло сложиться именно такое впечатление.

Насколько страшной окажется ошибка, станет ясно много позже.

Пока же, словно торопясь загладить свою вину, судьба явила Юльке миллионера.

Однако прежде ей предстояло пережить еще одну встречу со злобной стаей пьяных скотов. На Юлькино счастье, это произошло не во дворе, где, как и в первый раз, рассчитывать на чье-либо заступничество не приходилось, а на улице, рядом с универсамом, счастливо превратившимся ныне в сияющий супермаркет.

Но супермаркет — супермаркетом, а крохотный скверик подле него, как и прежде, оставался пристанищем отребья со всего микрорайона. Спившиеся особи обоих полов вольготно размещались под сенью чахлых деревьев, прямо на загаженной траве. Иногда теплыми летними вечерами бомжей сгоняли с насиженных мест агрессивные компании местной шпаны, раздобывшей очередную порцию спиртного. Тогда скверик становился не просто отталкивающим, но и откровенно опасным местом. В числе жертв поганого скверика чуть было не оказалась и Юлька.

Стоял июль.

Лето в том году выдалось в столице на редкость ласковым.

Не было изнуряющей, пыльной городской жары, когда жирно плавится асфальт под ногами и полуденный зной растекается по городским крышам куском сливочного масла, который щедрая рука стряпухи сноровисто швырнула на раскаленную сковороду. Но и дождей, серых, частых, затяжных, с грозами и порывистым злым ветром, нещадно треплющим мокрые ветви деревьев, тоже не было. Все было этим летом на удивление мило: и ранние свежие рассветы, и солнечные, нежаркие дни, и поздние душистые сумерки. И даже дожди, если случалось им пронестись над столицей, рассыпались миллионами теплых ласковых капель, стремительно падающих с небес. Были эти дожди совсем короткими и какими-то несерьезными. Тучи даже не брали на себя труд полностью затянуть небо, оставляя большие голубые прогалины. И солнечные лучи, проникая сквозь них, расцвечивали капли радужным сиянием.

Неизбалованная городская природа немедленно благодарно откликнулась на эту неожиданную ласку. И каждая травинка утоптанного чахлого газона потянулась к небу и зазеленела.

Ожил даже поганый скверик. Поздними летними сумерками вместо привычного зловония из него потянуло вдруг ароматной свежестью мокрой травы и какого-то цветущего кустарника.

Это действовало расслабляюще.

Дурные мысли улетучивались из головы, на память приходили милые сердцу воспоминания о маленьких летних радостях. Люди теряли бдительность.

А поганый скверик коварно сторожил очередную свою жертву. Пьяной своре дела не было до нежности короткого городского лета: каждый вечер собирала она свою дань и правила под сенью ожившего сквера жестокую тризну.

Разнеженная неожиданной лаской, Юлька вместе со всеми чахлыми городскими травинками потянулась к теплу и солнцу. В эти дни дольше обычного проводила она время в центре города и неохотно, до последнего оттягивая момент возвращения, плелась к постылому дому.

Поздние летние сумерки плавно перетекали в теплый ласковый вечер, но еще не сгустилась окончательно мгла короткой ночи, и во влажном ароматном воздухе разлит был темный фиолет, отчего воздух казался густым и немного вязким.

Юлька удивлялась и радовалась этой непривычной благодати: фиолетовый сумрак скрыл убогое пространство вокруг, а пряный аромат ночи подсказал богатому Юлькиному воображению неожиданные картины.

Представилось ей вдруг, что по мановению чьей-то доброй руки перенеслась она в сказочное место южной Франции — на Лазурный берег, в Ниццу. И бредет теперь не спеша, вдыхая влажный воздух, пропитанный запахом моря и цветущих магнолий. Про магнолии в Ницце читала Юлька у Бунина, в коротком, щемящем душу рассказе и отчего-то очень хорошо представляла себе их сладковатый, немного приторный запах.

Теперь она видела себя, окутанную этим волнующим запахом, в белом легком костюме из тончайшего шелка, медленно бредущей вдоль знаменитого берега. В эти минуты Юлька совершенно органично и естественно чувствовала, что безумно устала от шумной светской жизни. Восхищенных мужских взглядов. Предупредительности лакеев и горничных. Богатства и роскоши, которые окружали ее с детства.

Ловя короткий миг одиночества, она искренне наслаждалась им под мерный шум такого же одинокого, свободного и неповторимого, как она, прибоя.

Но чудному видению отведено было сегодня мало времени.

Чей-то негромкий голос окликнул Юльку из ласковой полутьмы, но этого оказалось достаточно, чтобы мечтательная девочка вмиг возвратилась в действительность.

Возвращение повергло ее в ужас.

Голос был хоть и негромким, но очень уж страшным. Чутким слухом Юлька безошибочно определила, кому принадлежит он, и… обмерла в предчувствии неминуемой беды.

Из темноты звал ее сосед, парень неопределенного возраста, только что вернувшийся из зоны. Юлька совсем не помнила, каким он был прежде, но теперь это было существо отвратительное и ужасное, даже на фоне дворовой стаи, которая сразу почуяла и безоговорочно признала вожака.

Было во всем облике его — бледном лице, тусклых глазах, тщедушном теле, гнусавом голосе — что-то неживое, вампирское, жуткое. От него и тянуло мертвечиной: тошнотворным запахом гнилых зубов и нездорового желудка. Эта жуть порождала у окружающих ощущение силы почти запредельной, которой, казалось, никак не было места в хлипком теле. Однако ж всякий, кто имел несчастье общаться с этим страшным человеком, чувствовал безошибочно — она была!

Шайка верных шакалов, как всегда, окружала главаря, и тихий голос его обрамлен был их свистящим змеиным шипением. В нем услышала Юлька все: и твердое намерение на этот раз не упустить лакомый кусочек, и с трудом сдерживаемую похотливую дрожь, и глумливую, забегающую вперед радости торжества над очередной безропотной жертвой.

Ужас хищной холодной лапой перехватил горло.

— Что вам надо? — отозвалась Юлька помертвевшими губами. Страшная сила гниющего упыря была такова, что она не посмела промолчать.

— Шоколада, — кривляясь, ответил он из темноты, и дружный гогот стаи сотряс окрестности. — Поди сюда, что скажу.

— Мне домой надо, — совсем уж теряя рассудок, прошептала Юлька.

Новый взрыв смеха был намного громче первого: стаю ужас девчонки откровенно веселил и раззадоривал.

Говорить с ней больше не собирались.

Юлька почувствовала на своих запястьях чьи-то железные пальцы, сомкнувшиеся крепче стальных наручников. Кто-то схватил ее за руку повыше локтя. Чья-то хамская пятерня вцепилась в роскошные волосы. И все эти выпроставшиеся из темноты руки, как щупальца гигантского спрута, крепко держали ее, неумолимо увлекая за собой во мглу. Страх придал Юльке силы, и, поборов удушливый спазм, сковавший горло, она неожиданно звонко и отчаянно закричала.

Крик далеко разнесся по засыпающим окрестностям.

Услышав его в своем уютном павильоне, улыбчивый Боря выскочил было на порог, но быстро разглядел в лиловом полумраке плотное кольцо подонков, сомкнувшееся вокруг очередной жертвы, все понял сразу и только обреченно махнул рукой, поспешив убраться восвояси.

Второй раз Юлька закричать не успела.

Шершавая ладонь крепко зажала ей рот. И тут же последовал страшный удар по голове, от которого Юлькино сознание помутилось, ноги стали ватными, а тело обмякло. Не встречая более сопротивления, стая, как-то особенно страшно вдруг смолкнув, торопливо поволокла безжизненное тело в свое логово.

Очнулась Юлька быстро, и первое, что почувствовала, придя в себя, был тошнотворный гнилостный запах. Отвратительное дыхание живого покойника изрыгалось совсем близко, на лицо падали капли его слюны или пота.

Юлька ощутила себя лежащей навзничь, прямо на голой земле: в спину сквозь тонкую ткань сарафана больно впивались мелкие камешки и колючая сухая трава. Руки и ноги ее были широко разведены, кисти и лодыжки крепко зажаты грубыми руками, кто-то плотно прижимал к земле колени. Она не могла пошевелить даже головой — мерзкая пятерня по-прежнему удерживала се за волосы, безжалостно вцепившись в шелковистые пряди. Но самое ужасное из того, что чувствовала в этот страшный миг Юлька, было ощущение чужого тела, навалившегося сверху. Покрытые холодным липким потом пальцы нервно шарили у нее на груди в поисках застежки сарафана, другая рука тянула вверх его подол.

Насильника, похоже, сильно раздражала эта затянувшаяся возня, и, озверев вконец, он рванул на себя все разом. Но движения были скованны: ткань не поддалась — только сильно натянулась, больно впиваясь в распластанное Юлькино тело.

Тогда Юлька закричала во второй раз.

Этот крик уже не был призывом о помощи. Находясь в полузабытьи, девочка тем не менее понимала, что помощи ждать неоткуда. Кричала Юлька почти против воли, просто нестерпимыми стали боль и отвращение.

Кричало тело.

Душа смирилась с происходящим и готова была, вроде даже с облегчением, вырваться на свободу, чтобы навсегда покинул» этот жестокий несправедливый мир.

Огромная потная ладонь кого-то из шакалов немедленно, с силой опустилась ей на лицо, лишая возможности не только кричать, но и дышать.

Но вместе с тем произошло что-то еще. Юлька не сразу поняла, что именно.

Спрут вдруг ослабил свою смертельную хватку, а из темноты ударили несколько нестерпимо ярких, узких и острых, как клинки, полос света.

— А ну встать! — прогремел откуда-то сверху резкий окрик.

Упырь зашевелился, но остался на прежнем месте.

— Встать, я сказал! — снова громыхнуло сверху.

Щупальца, распинающие Юльку, исчезли разом, словно растворились в ночной мгле. Одновременно кто-то коротко, испуганно вскрикнул: «Клещ, у них стволы!» Раздался хруст ломающихся веток. Кто-то бежал, продираясь сквозь кусты, кто-то валился на землю с громкими ругательствами и криками боли и страха.

Клещом звали главного упыря. Услышав обращенный к нему вопль, он суетливо завозился, пытаясь подняться, но не успел.

Юлька внезапно ощутила полную свободу: вонючее тело со странным хлюпающим звуком свалилось куда-то вбок. Она не сразу поняла, что произошло, но произнесено было несколько фраз, мгновенно прояснивших ситуацию.

— Полегче, ты, ногами… — недовольно произнес тот голос, который громыхнул первым, — бабу зацепишь.

— Нормально! Я же вижу, куда бью. Прямое попадание! — весело отозвался второй.

Потом были еще какая-то возня, крики, постепенно стихающие и переходящие в стоны. Кинжальные полосы огня метались в темноте, выхватывая чьи-то скорченные фигуры.

Потом из темноты раздался новый голос, мягкий, подернутый рассеянной ленцой, но одновременно властный.

— Посветите на нее, — приказал незнакомец, и ослепительный луч света ударил Юльке в лицо. — Оля-ля! — раздалось сверху. В мягком голосе слышалось безмерное удивление, но и восхищение тоже расслышала в нем полумертвая Юлька. — Какие тут фантики под кустами валяются… Девушка! Вы меня слышите?

Юлька открыла глаза, но не увидела ничего. Только нестерпимо яркий свет, бьющий в глаза.

— Слышит, — удовлетворенно констатировал бархатный голос. — А как вас зовут?