Новейшие апологеты Ивана Грозного уверяют нас, что суд потомства несправедлив потому, что Иван сошел со сцены, оклеветанный дворянскими публицистами, естественными врагами неограниченной монархии. Эта клевета и непонимание современников и ближайших потомков перешла в историографию и так укоренилась в ней, что дожила до наших дней. Так ли это в действительности?
Конечно, нет надобности много распространяться о том, что свидетельства отечественных и иностранных писателей, как всякий исторический источник, необходимо подвергать проверке и критике. Ясно, что недостаток, а тем более отсутствие критики приносят исторической науке большой вред, но не меньший приносит самомнение историков, которые через 300–400 лет после событий берутся задним числом истолковывать и осмысливать явления далекого прошлого, с высоты профессорской кафедры судят и рядят и с пренебрежением отвергают, иногда без рассмотрения, неугодные им высказывания современников как необразованных и ограниченных обывателей, не получивших образования в вузах, не прослушавших университетского курса истории.
Бесспорно, у свидетельств современников много слабых сторон. От них нельзя требовать объективности и беспристрастия. Их сведения о прошлом, даже о том, что было непосредственно до них, обыкновенно невелики. Другим слабым местом суждений современников, особенно XVI в., когда не было ни печати, ни других средств информации, является узкое поле их наблюдений.
В этом отношении историк имеет большое преимущество перед современниками событий. Еще большим преимуществом историка является или, вернее сказать, может стать знание последующей истории, в частности, последствий тех или иных событий. Но как раз в этом преимуществе таится большая опасность и самое слабое место исторических исследований. О замыслах и намерениях правителей и законодателей историк обыкновенно не может знать. Он судит о них по последствиям, приводя последствия в причинную связь с действиями исторических личностей. В этом большая опасность.
Послушаем толки обывателей – современников царя Ивана и их ближайших потомков.
Напомним предварительно, что они не рассчитывали на распространение своих писаний, зачастую имели основания желать, чтобы они оставались до поры до времени никому не известными, кроме ограниченного круга таких же книжников, любителей старины, как они сами. Если они записывали что-либо под свежим впечатлением событий или вспоминали о недавнем прошлом, то делали это с мыслью: «Да ведают потомки православных земли родной минувшую судьбу, своих царей великих поминают за их труды, за славу, за добро, а за грехи, за темные деянья спасителя смиренно умоляют». Летописание в собственном смысле слова в это время замирало, и на смену ему рождался новый вид исторического творчества – повествование.
Вот бесхитростное констатирование факта учреждения Опричного двора у одного провинциального летописателя: «В лето 7074-го году великий государь царь… учинил у себя на Москве опришнину, перешел из Кремля города из двора своего, перевезен жити за Неглинну реку на Воздвиженскую улицу, на Арбат, на двор князь Михайло Темрюковича, и изволил государь на том дворе хоромы себе строити царьские и ограду учинити, все новое ставити. Такожде повеле и в слободе (Александровой. – С. В.) ставити город и двор свой царьский, а князем своим и боляром и дворяном велел в слободе дворы ставити и избы разрядные, и почал государь в слободе жити князь великий Иван Васильевич со всеми боляры своими а к Москве стал приезжати з боляры своими на время, как ему годно».
Таково первое впечатление от учреждения опричнины. Автор сообщает факт и не рассуждает – не холопское это дело рассуждать о прихотях господ. Угодно было царю покинуть прародительский дворец в московском Кремле и построить себе дворцы опричные под стенами Кремля и в Александровой слободе, а что из этого выйдет, и для чего это сделал царь, это было пока никому не известно…
Далее. На первых порах опричные опалы и казни поразили только верхний слой Государева двора. Низших слоев населения это не касалось. Но, как говорит пословица, чем дальше в лес, тем больше дров: тяжелые удары царского гнева стали поражать и представителей низших слоев, и в 1570 г. разразилась колоссальная катастрофа погрома Новгорода и Пскова, которая произвела огромное впечатление не только на Руси, но и в Западной Европе. Причины, вызвавшие эту катастрофу, обстоятельства, размеры и ближайшие последствия до сих пор остаются во многом загадкой, которую историкам еще предстоит исследовать и попытаться разгадать.
При современном состоянии вопроса можно представить себе, с некоторой вероятностью, дело так. На западных окраинах государства, как Новгород и Псков, под влиянием тягот Ливонской войны и непосредственной близости к театру военных действий, на почве общего неудовольствия и страха родилась идея отложиться от Москвы и отдаться под защиту и покровительство Литвы. Насколько широкие круги были захвачены этим течением, и насколько серьезна была опасность, что новгородцы и псковичи «отсядут», как тогда говорили, со своей вотчиной от московского государя, мы, к сожалению, не имеем данных сказать что-либо. Но нет сомнения, что царь получал от своих доброхотов и агентов соответствующие донесения, иногда, быть может, преувеличенные и даже ложные. В описи дел царского архива сохранились указания на то, что отдельные лица подвергались арестам, приводу в опричнину, допросам и наказаниям, но, видимо, недовольство было разлито очень широко, количество болтунов-изменников было гораздо больше, чем требуется для настоящего заговора, а поэтому действительного заговора не было.
Как бы то ни было, царь Иван не нашел нужным и возможным произвести по этому поводу следствие и решил прибегнуть к террористическому методу борьбы со столь бесформенной изменой. Он собрал сведения, составил списки заподозренных или виновных, по его мнению, лиц и решил произвести внезапный погром Новгорода и наказать виновных по заранее заготовленным спискам, без следствия на месте.
Иностранные писатели, например, Шлихтинг, рассказывают с большими прикрасами и явными преувеличениями, как Иван с большим отрядом опричников предпринял поход на Новгород, приняв меры предосторожности, чтобы застигнуть новгородцев врасплох, и чтобы весть о его походе не дошла до Новгорода ранее его. Понятно, что при таких обстоятельствах наказание новгородцев за их «шатость» и литовско-польскую ориентацию вылилось в форму кровавого и чудовищного по своей нелепости «погрома, еже опришнина именуется», как выразился один новгородский летописец.
Посмотрим, что об этом думали и говорили летописцы.
Один неизвестный нам провинциальный летописец сообщает о «совершенном разорении Великого Новеграда»: «В лето 7078 (1570. – С. В.) году государь царь… собра все свое воинство, и поиде на Великий Новград, и тамо многое можество людей новгородских побита и богатества много взяша. Такожде поиде и ко Пскову граду и Псков много воевав и богатество бесчисленное множество взяли московское воинство. И громил их царь Иван Васильевич за их измену великую, что новгородцы хотели сдати Великий Новград и другий град Псков с пригородки своими и хотели обоими городами поклониться королю литовскому отдати».
Естественно, что новгородский летописатель дал событию иное освещение и в более ярких и сильных выражениях описал погром Новгорода. В его сообщении интересно отметить то, что донос об измене новгородцев был сделан царю еще в конце 1569 г., т. е. за несколько месяцев до погрома, а также подтверждение того, что погрому предшествовали какие-либо расследования и суд.
Пыточный застенок времен Ивана Грозного.
Современная реконструкция
Приведу новгородское освещение событий полностью: «Пленение царя Иваново Новетраду и Пскову. В лето 7077-го декабря в 27 день, оклеветаша злые люди Великий Новград и Псков царю… будто ся хотят отложитися Литве; и прииде с великою яростию в Великий Новград с силою (т. е. с войском. – С.В.) и плени Новград конечне, яко же и от начала не бысть над ним; первое архиепископа Пимина взят и в заточение посла на Тулу, и святую Софию соборную церковь потреби и поймал чудотворные иконы корсунские и казну всю, драгие вещи поймал, и архиепископский двор, и монастыри все пограбил, и всех людей, и многих православных умучи многими муками, а протчих людей, глаголют 60 000 мужей и жен, и детей, в великую реку Волхов вмета, яко и реки запрудитися; и по иным городом новгородцким (т. е. по пригородам. – С. В.) тако же вся люди ограбил и монастыри, и церкви. И сице бысть Великому Новуграду запустение».
Далее летописец говорит о Пскове: «Того же году в великой пост на первой недели февраля месяца прииде царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии во Псков, опричниною, со многою ратию, восхоте разорити град Псков, яко же Великий Новград; прииде с великою яростию, яко лев рыкая, хотя растерзатп неповинные люди и кровь многую пролити…»
Далее следует известный рассказ, как царь, успокоенный заступничеством наместника и наглядным выражением верноподданнических чувств псковичей, ограничился казнью нескольких десятков лиц, не дал опричникам Пскова на разграбление и ушел из Пскова, захватив с собой псковских городовых приказчиков и до сотни заподозренных в измене лиц. Из «Синодика опальных царя Ивана» известно, что они были казнены на обратном пути царя из Пскова в Москву. В Пскове и Изборске были казнены два городовых приказчика, десяток подъячих, несколько десятков псковичей. По дороге в Москву было казнено в селе Медне (на границе Торжка и Тверского уезда) 190 человек, и в Торжке сожжено 30 человек.
Вскоре после смерти царя Ивана один псковский летописец сделал попытку дать общую оценку минувшего царствования. Ясно, что задача эта была очень трудной, и если оценка псковского обывателя вызывает у нас некоторые недоумения, то не будем забывать, что не меньше недоумений вызывают у нас рассуждения современных ученых и их попытки дать оценку личности царя Ивана и его царствованию. «Сий царь и великий князь Иван, – писал скромный пскович XVI в., – по божии милости… взял Казанское царство и Астраханское и вознесеся гордостию, и начат братитися и дружбу имети з дальними цари и короли, с цысарем и с турским, а з ближними землями заратися и начат воеватися; и в тех ратех и войнах ходя свою землю запустошил. А последи от иноверца и сам ума изступи и землю хоте погубить, аще не бы господь живот его прекратил».
Отметим прежде всего, что в этом высказывании псковича находится в зародыше противоположение славного начала царствования Ивана, «по божьей милости», бесславному концу.
Неясно, о каком иноверце говорит пскович. Может быть, oн имел в виду известный и остающийся для историков загадкой эпизод с выделом Старицы и Торжка в удел казанскому царю Симеону Бекбулатовичу и с провозглашением его царем, причем сам Иван стал именоваться скромно князем Московским. Этот кратковременный эпизод для всех не посвященных в эту игру титулами должен был казаться нелепой причудой, исступлением ума, т. е. сумасшествием.
Приблизительно в то же время, т. е. вскоре после смерти царя Ивана, другой пскович попытался дать обобщение и, в частности, понять опричнину. Он писал, что при «державе» царя Ивана «на Москве и во всей Русской земле» были сначала «тишина и благоденствие великое, и рука государева высока над всеми ордами; многие грады и земли преклонялпся под его государеву державу; и того же году и Полотцко взял», «И по том, по грехом Руския всея земли, всташа мятеж велик и ненависть во всех людех, и межусобная брань и беда велика, и государя на гнев подвигли, и за великую измену государь царь учиниша опричнину; и бысть мятеж по всей земле и разделение. И збыстся христово слово: воста сын на отца, и отец на сына, и дщери на матерь, и мать, на дщерь, и врагп человеку домашний его. И оттого бысть запустение Руской земли».
После нападения опричников. Художник А.Н. Новоскольцев
Но у читателя, естественно, возникает вопрос: какая же связь между царским гневом на всеобщий «мятеж» и учреждением опричнины?
Это нуждается в подробном разъяснении, которое будет дано ниже, а пока отмечу, что, по мнению того же летописца, опричнина оказалась неудачным средством устранить опасный для государства мятеж и «междоусобную брань» и в результате привела всю Русскую землю к «великому запустению».
Иными словами, если раскрыть лапидарные выражения летописца, следует сказать, что царь Иван, освободившийся в опричнине от непрошенных советов своих думцев и взявший в свои руки бразды правления, оказался плохим политиком, довел страну до запустения и в конце концов проиграл эту войну, потребовавшую от всех слоев населения огромных жертв.
Приведенных свидетельств летописцев, современников царя Ивана и очевидцев его деятельности, как мне кажется, вполне достаточно, чтобы убедиться, что отрицательное отношение к личности царя и его делам, в особенности к опричнине, если и возможно назвать клеветой, как выражался один новейший историк царствования Ивана, то в этой клевете повинны вовсе не одни дворянские публицисты, враги демократической монархии, но также и средние слои населения, к которым следует причислить летописателей.
Народ же в широком смысле слова, как у А.С. Пушкина в «Борисе Годунове», «безмолвствует», т. е. мы не имеем таких памятников письменности, которые исходили бы из народной среды и выражали бы ее мнение. Не обладая даром слова, народ выражал свое отношение к событиям делом: покидал свои убогие жилища, бросал семью и привычный труд и «брел розно», куда глядят глаза.
Жуткую картину запустения дают обыскные книги в новгородских пятинах, составленные администрацией по предписанию из Москвы вскоре после новгородского погрома 1570 г. Книги пестрят перечислением убитых опричниками и разбежавшихся крестьян, указаниями на разграбление их имущества и скота, на заброшенную пашню и поросшие кустарем покосы.
Оставаясь пока в пределах отечественных источников, укажу на правительственные описания разных частей государства, произведенные в конце царствования Ивана и при царе Федоре. В них обыкновенно нет прямых указаний на опричнину, они подводят, так сказать, итоги всем последствиям событий царствования Ивана, и в этом их большая историческая ценность. Они дают право сказать, что многие известные нам центральные уезды Московского государства представляли такую же картину запустения, как 20–30 лет спустя, после гражданской войны и польско-литовской интервенции первых десятилетий XVII в.
Царь Иван умер после непродолжительной болезни, приняв на одре болезни монашеский чин. Ходили темные слухи, что он был задушен своими любимцами Богданом Бельским и Борисом Годуновым. Проверить эти слухи, конечно, невозможно, но ничего невероятного в этом нет.
Наступило царствование кроткого, «гораздо тихого» и богомольного Федора. И летописцы, и повествователи на разные лады стали с вздохом облегчения восхвалять незлобивого и неспособного к правлению царя. На жизненную сцену стали выходить новые поколения людей, знавших события минувшего царствования только по рассказам отцов. Этим поколениям пришлось пережить новую эпоху величайших потрясений Московского государства.
Под впечатлением этих событий появилось большое количество литературных произведений разного рода, в том числе исторических. Обогащенные горьким опытом и сведениями о прошлом, авторы этих произведений старались понять, осмыслить и объяснить себе и читателям огромные и сложные события родного прошлого. Среди этих авторов для нашей темы особенно интересны Иван Тимофеев, автор «Временника», и автор так называемого Хронографа 1617 г.
Детство и, быть может, отрочество Ивана Тимофеева приходятся на конец царствования Ивана Грозного. В конце царствования Федора Иван Тимофеев был дьяком и в этом чине присутствовал на соборе, избравшем после смерти Федора на царство Бориса Годунова. Поскольку он происходил из простонародья, его дьячеству должно было предшествовать несколько лет службы в подъячих. В конце царствования Бориса Годунова Иван Тимофеев был дьяком Большого прихода, одного из главных финансовых приказов. При первом самозванце и при Василии Шуйском Иван Тимофеев принимал участие в походах как дьяк полкового наряда, т. е. артиллерии.
В 1607 г. он был послан в Великий Новгород и оставался там до захвата Новгорода шведами. Неизвестно, где он был в эпоху междуцарствия и «московского разорения», но при царе Михаиле мы видим его на службе в разных городах: в 1618–1620 гг. – в Астрахани; в 1621 г. – дьяк у «приказных дел», т. е. специальных поручений; в 1622–1625 гг. – в Ярославле и, наконец, в 1626–1628 гг. – в Нижнем Новгороде. По-видимому, это была его по\следняя служба. Из этой справки видно, что Иван Тимофеев был человеком с большим жизненным опытом.
К сожалению, в своем «Временнике» он отводит гораздо более места морализированию и философствованию, чем фактическим сообщениям. О царе Иване дьяк Тимофеев, если выразиться мягко, очень невысокого мнения.
По поводу опричнины Иван Тимофеев сообщает следующее: царь Иван был «к ярости удобь подвижен», т. е. очень вспыльчив, а в ярости не знал милосердия. Позволю себе сделать отступление и привести свидетельство иностранца, имевшего возможность видеть царя Ивана и получать сведения от очевидцев. Я имею в виду принца из Бухова, который дважды посетил Московию – в 1567 г. с цесарским послом Кобенцелем и в 1578 г. Записка принца о московских делах составлена в 1577 г., после первого посещения Московии. Принц рисует такой портрет Ивана: «Он очень высокого роста. Тело имеет полное силы и довольно толстое, большие глаза, которые у него постоянно бегают и наблюдают все самым тщательным образом. Борода у него рыжая с небольшим оттенком черноты, довольно длинная и густая, но волосы на голове, как большая часть русских, бреет бритвой. Он так склонен к гневу, что, находясь в нем, испускает пену, словно конь, и приходит как бы в безумие; в таком состоянии он бесится также и на встречных».
О запальчивости царя Ивана, особенно во второй половине его жизни, так много свидетельств, что приводить их мне представляется совершенно излишним. Достаточно напомнить общеизвестный и несомненный факт побоев, нанесенных Иваном в запальчивости своему сыну, от которых тот умер.
Учреждение опричнины Иван Тимофеев по своей склонности морализировать объясняет так: «(Царь Иван. – С. В.) возненавиде грады земля своея и во гневе своем разделением едины люди раздели и всю землю державы своея, яко секирою, наполы разсече». Царь избил множество вельмож и «добромыслимых людей», иных прогнал в чужие земли, стал приближать к себе иностранцев, щедро одарял их, а иных посвящал даже в тайные дела.
Далее Иван Тимофеев пишет, что царь, отделив опричников от земских, как волков от овец, наложил на опричников «тьмообразные», т. е. адские, «знамения», «вся от главы до ног в черное одеяние облек…». Сообразно одежде опричники были посажены на вороных коней, и «по всему воя своя яко бесподобны слуги сотвори». Когда опричники, все в черном, на вороных конях скакали на казнь, одни – не смея ослушаться приказания царя, другие «самоохотливо», чтобы выслужиться и обогатиться, они одним своим свирепым видом приводили людей в ужас.
Будучи на службе в Новгороде в 1607–1610 гг., И. Тимофеев имел возможность слышать от местных старожилов много рассказов о новгородском погроме 1570 г. Все, что он рассказывает в своем «Временнике» по этому вопросу, не превышает того, что сообщают об этом летописцы и иностранные писатели. Отмечу в его рассказе только две подробности. Во-первых, он говорит, что повсюду валялось так много трупов убитых, что собаки, дикие звери и хищные птицы не успевали их пожирать. А затем Иван Тимофеев отмечает, что царь «по жребью» делил между опричниками награбленное у новгородцев добро.
Автор Хронографа 1617 г. в ярких, несколько трафаретных выражениях рисует привлекательный образ царя: царь Иван был искусен и непобедим в ратных делах, умел «на рати копием потрясати», был ловким и храбрым всадником, «бысть же и в словесной премудрости ритор, естеством словесен и смышлением быстроумен», «еще же и житие благочестиво имея и ревностью но бозе присно препоясася». Не вяжется с этими преувеличенными похвалами то, что автор вслед за этим говорит об опричнине. Со смертью царицы Анастасии в царе произошла большая перемена: «Превратися многомудренный его ум на нрав яр».
Начало опричнины. Художник К.В. Изенберг
По поводу этой перемены автор недоумевает – или делает вид, что недоумевает, – и вуалирует свои высказывания недомолвками и неясностями. О смерти царевича Ивана он говорит также уклончиво, как и И. Тимофеев: «О нем же (т. е. о царевиче Иване. – С. В.) некие говорят, что от отца своего ярости прияти ему болезнь и от болезни же и смерть». При этом смерть царевича автор загадочным образом связывает с опричниной и казнями царя Ивана – в «Писании» правильно говорится, что «парение похоти променяет нрав незлобив». От этого «парения похоти», т. е. от страстей и аффектов, царь Иван стал «сокрушать» своих родственников и близких к нему вельмож, «еще же и крамолу, междусобную возлюби, и во едином граде едины люди на другие поусти» (т. е. натравил. – С.В.), одних называл земскими («себе собственны»), а других опричными. «И сына своего большего царевича Ивана… от ветви жизни отторгнул».
Представление о том, что учреждением опричнины царь Иван «всю землю державы своея, яко секирою, наполы разсече», вовсе не было позднейшей попыткой понять опричнину. Такого же, по существу, мнения был человек большого ума и не только современник опричнины, но и деятель, занимавший высокий пост, погибший за свой протест против опричнины. Когда царь и иерархи церкви понуждали соловецкого игумена Филиппа Колычева занять пост митрополита, Филипп отказывался и «о том говорил, чтобы царь и великий князь отставил опришнину» и «соединил бы воедино, как преже того было», а «не отставит царь и великий князь опришнины, и ему в митрополитах быть невозможно».
Высказывания Ивана Тимофеева и автора Хронографа полезно сопоставить с источником совершенно другого рода – с наблюдениями англичанина Флетчера, которые можно рассматривать как отклики правящих боярских и приказных верхов Московского государства, где Флетчер вращался во время своего непродолжительного пребывания в Московии.
Незнакомый с русским языком, со всем укладом жизни Руси, с ее историей, Флетчер собирал слухи, толки и рассказы и сообщил, переведя их на язык своих понятий. Главной целью политики царя, по мнению Флетчера, было усиление своей самодержавной власти. «Средства и меры, употребленные для этого царем как против князей удельных, так и других дворян (сколько я мог заметить, судя по рассказам о его действиях), были следующие или тому подобные: во-первых, он посеял между ними личное соперничество за первенство в чинах и званиях и с этой целью подстрекал дворян, менее знатных по роду, стать выше или наравне с теми, которые происходили из домов более знатных. Злобу их и взаимные распри он обращал в свою пользу, принимая клеветы и доносы касательно козней и заговоров, будто бы замышляемых против него и против государства.
Ослабив таким образом самых сильных и истребив одних с помощью других, он, наконец, начал действовать открыто и остальных принудил уступить ему права свои».
Далее Флетчер говорит о разделении подданных на две части, т. е. земских и опричных, и заключает: «Столь низкая политика и варварские поступки, хотя и прекратившиеся теперь (т. е. в царствование Федора. – С.В.), так потрясли все государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что, по-видимому, это должно окончиться не иначе, как гражданской войной».
Так предвидел и предсказывал дворцовые перевороты и гражданскую войну иностранец, человек умный и наблюдательный, но мало знакомый с русской жизнью и пробывший в Московии недолго.