Лайонель Киршоу сильно нервничал и не пытался этого скрыть. Пока он вслед за Пьером Бреши и Карло, камердинером Господина Президента, шагал по пустым коридорам Президентского Дворца, он весь извелся, словно угорь на сковородке. Чувства, которые терзали его, были видны как на ладони: по тому, как он тер друг о друга руки, будто пытался отмыть их без воды и мыла; по тому, как он дергал себя за галстук, теребил пуговицу на пиджаке или вдруг принимался грызть ноготь на мизинце; по тому, как он косился на портреты на стенах – будто искал среди нарисованных людей, богов и героев если не помощи, то хотя бы поддержки; и по тому, как он старательно избегал смотреть на своих спутников.

Киршоу и раньше доводилось бывать в Президентском Дворце. Первый раз он оказался здесь еще желторотым юнцом, в те времена, когда дворец назывался Королевским. Но тогда он не показался ему таким уж мрачным, несмотря на то что во дворце жил сумасшедший убийца, тиран и садист, волей нелепого случая оказавшийся на троне. Тогда дворец был полон людей: королевские слуги, охрана, фрейлины и фавориты, министры, королевские шлюхи и десятки других столь же важных для государства людей. Это был не дворец, а кипящий муравейник. Сейчас же… Киршоу не покидало ощущение, будто он оказался в заброшенном склепе. Тот же запах сырости, плесени и пыли, тот же неподвижный воздух. Пока они шли по коридору, на ковровой дорожке оставались следы – если им верить, никто не ходил этим путем уже несколько недель.

Киршоу это напрягало. Неужели Господин Президент обходится без прислуги? Кто же тогда готовит ему еду, моет посуду или стирает его одежду? Кто его охраняет? Кто сможет защитить его, если враги проберутся в святая святых Республики – дворец Господина Президента? Не может же быть, чтобы один только Карло?

Или может? Киршоу глянул на бритый шишковатый затылок президентского мавра и передернул плечами. Не то чтобы он не любил чернокожих, скорее, относился к ним с легкой неприязнью, однако Карло его пугал. Черный как сама ночь, в черном костюме и черных туфлях, он двигался плавно и бесшумно, как пантера, крадущаяся сквозь джунгли. Как Киршоу ни старался, он не смог расслышать звука его шагов, шороха одежды, скрипа ботинок и даже дыхания. Сам Киршоу то и дело чихал, когда поднятая ими пыль попадала в нос, но камердинер даже не морщился. Если бы в Президентском Дворце жили привидения – духи тех, кого убили и замучили здесь до и во время Революции, – то Карло был бы у них королем.

Не меньше, чем мавр, политика пугал и шагающий рядом Бреши. Если Карло был пантерой, то лидер «Партии Объединения» походил на поджарого волка, вышедшего на охоту. Скупые, но резкие движения, быстрый шаг; он шел с пугающей целеустремленностью, даже не поворачивая головы, чтобы взглянуть, поспевают ли за ним его спутники. Его полувоенный френч выглядел безупречно: ни единой пылинки на рукаве, ни единой складки.

С тех пор как они вошли во дворец – приехав сюда сразу после экстренного заседания Совета Республики, – Бреши не проронил ни слова. Но Киршоу по глазам видел, что тот в ярости. В те редкие моменты, когда политик осмеливался взглянуть на лицо «лучшего друга Президента», у него по спине пробегали мурашки и жутко хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте. В глазах Бреши полыхало пламя; пожар, который, стоит ему вырваться наружу, способный дотла спалить и дворец, и город, и, возможно, всю Республику.

Заседание Совета прошло хуже некуда. Волнения в городе изрядно напугали тех бесхребетных моллюсков, которые там заседали. Напугали настолько, что несколько делегатов поспешили бежать из города, пока была такая возможность. В Совете многие помнили Революцию, многие помнили, как все начиналось, а если и подзабыли, то брешисты мигом освежили их память.

Те же, кто остался, пребывали в полной растерянности. Никто толком не понимал, что происходит и что с этим делать. В который раз Совет Республики показал свою беспомощность перед лицом каких бы то ни было неприятностей. Члены Совета уподобились стаду разжиревших овец, которые при виде волка способны лишь жалобно блеять.

Сведенья о том, что происходит в городе, поступали противоречивые: кто-то говорил, что на самом деле нет никаких волнений, просто подрались две пьяные компании в кабаке; другие, напротив, утверждали, что вооруженная толпа уже штурмует резиденцию Президента, а скоро доберется и до Дворца Совета.

В Совет срочно вызвали Пьера Бреши и потребовали объяснений. Но, похоже, и для лидера «Партии Объединения» случившееся оказалось полной неожиданностью. Конечно, стоя на трибуне, Бреши был абсолютно спокоен, но Киршоу знал его достаточно хорошо, чтобы уловить в его словах если не панику, то как минимум растерянность. И его объяснения по поводу того, что ничего страшного не происходит, звучали не слишком убедительно.

Другие члены Совета тоже это почувствовали, хотя и истолковали на свой лад. Некоторые горячие головы даже поспешили обвинить Бреши в попытке государственного переворота. Помянули ему закон «О гражданской ответственности», за который он так ратовал. К счастью, эта идея не получила должной поддержки. Тем более что Бреши первым предложил бросить на усмирение беспорядков жандармский корпус, а заодно и войска, расквартированные в городе. На пути к Порядку и Процветанию, сказал он, не должно быть поблажек.

Киршоу понимал, почему Пьер решился на такой шаг, несмотря на неизбежные жертвы среди его соратников. Беспорядки, в которых оказывалась замешана «Партия Объединения», случались и раньше. Но до погромов в обычных кварталах, а не на рабочих окраинах, дело еще не доходило. Это перечеркивало все, чего он добился. «Партия Объединения» задумывалась как опора грядущему Порядку и Процветанию, как крепкий и надежный фундамент новой Республики. Но химера, которую он создал, вырвалась из-под контроля, а Бреши не мог этого допустить.

Меры, предложенные Бреши, возымели действие. Стали поступать донесения, что беспорядки стихают – вернее, они переместились на противоположную сторону реки, в Мон-Флер и другие рабочие кварталы. Но для Совета и этого было достаточно – главное, что как можно дальше от них. Постепенно все успокоились, пошли разговоры о том, что час уже поздний и вообще не имело смысла созывать заседание Совета ради таких пустяков, а разбор случившегося можно устроить на следующий день. И Бреши, и Киршоу это было на руку. Так у них появлялось время, чтобы развернуть ситуацию в свою пользу. Киршоу давно варился в этом котле и давно заметил, что делегаты Совета обладают удивительно короткой и выборочной памятью. Если все подать под правильным соусом, то сегодняшние волнения могут даже способствовать скорейшему принятию закона «О гражданской ответственности».

Когда все более-менее утряслось, Киршоу собрался ехать в «Лошадку». После того, что случилось, ему было жизненно необходимо выпить, чтобы привести в порядок расшатавшиеся нервы. Да и пара часов в обществе Ивонн Ванмеер не повредят – эта женщина могла его успокоить, как никто другой. От одной мысли о ее молодом и гибком теле у него становилось легче на душе.

Однако этим планам не суждено было сбыться. Прямо в зале заседаний его остановил Бреши и сказал, что их вызывает к себе Господин Президент. Приглашение, от которого не отказываются. И по тону Бреши Киршоу догадался, что Господин Президент хочет видеть их вовсе не из-за беспорядков в городе. Так что, вместо того чтобы пить игристое в кабаре или забавляться в постели с красивой женщиной, Киршоу шагал по коридору дворца.

Они остановились напротив высокого, в два человеческих роста, портрета. Кто-то из предыдущих королей, двоюродный дед или прадед последнего монарха – Киршоу плохо их различал. С холста сурово взирал высокий бородач в белоснежной форме и треуголке с пышными перьями. На квадратном лице застыло выражение глубочайшего презрения, будто всякий, кто только осмеливался взглянуть на портрет, оскорблял его одним своим видом.

– Отвернитесь, – сказал Карло таким тоном, что у Киршоу мысли не мелькнуло ослушаться.

Он повернулся и уставился еще на одну особу королевской крови – даму в пышном платье с невероятно глубоким декольте. И с такой же презрительной миной на тощей физиономии. Если все монархи были такими, неудивительно, что в конце концов с ними покончили. Выродившиеся дегенераты, трахавшие собственных сестер, лишь бы только не разбавлять благородную кровь. Последний же король являл собой апофеоз в этой череде инцестов – если верить слухам, его матерью была его же собственная сестра. Немудрено, что в итоге он тронулся умом.

За спиной раздался громкий щелчок, а следом – еле слышный скрип. Киршоу обернулся на звук, но все, что он успел заметить, – это как королевский портрет отъехал в сторону, наподобие выдвижной двери, открывая узкий проход. Интересно, сколько еще таких секретных лазов, тайных коридоров и подземных лабиринтов спрятано во дворце? Не меньше, чем дырок в сыре, наверное. Но почему тогда старый король, его домочадцы и челядь не воспользовались ими, чтобы бежать, когда восставшие солдаты выламывали парадные двери?

Бреши с непроницаемым лицом разглядывал портрет мертвой королевы. Когда же и он повернулся, на его лице не промелькнуло даже тени удивления. Не иначе, он отлично знал и про тайный ход, и про то, как он открывается.

– Прошу, – сказал Карло, отходя в сторону.

Проход вывел к темной винтовой лестнице, а та, в свою очередь, на застекленную галерею. Еще карабкаясь по осыпающимся ступеням, Киршоу почувствовал волну горячего воздуха, дующего сверху. Если бы они шли не вверх, а вниз, можно было бы предположить, что они спускаются в преисподнюю, с ее кипящими котлами и неугасимыми кострами из костей.

– Что там? – спросил Киршоу, дотрагиваясь до плеча Бреши. Тот вздрогнул – политик не понял, от неожиданности или от брезгливости.

– Оранжерея, – сказал Пьер. – Что-то вроде президентского ботанического сада.

– Правда? – Киршоу приподнял бровь, а затем перешел на доверительный шепот: – Знаете, я слышал, что у Господина Президента есть личный зверинец, в котором он держит всяких экзотических тварей… Ну, понимаете.

Он коротко кивнул в сторону шагающего за спиной Карло. Бреши смерил политика взглядом.

– Не стоит верить всем сплетням, которые распускают о Господине Президенте. – В его голосе прозвучали неприятные нотки.

– Нет, нет, конечно нет. Я просто вспомнил, и мне это показалось забавным. Ну, понимаете: все говорят про зверинец, а на самом деле у него оранжерея. Ха-ха!

Бреши не улыбнулся, и в итоге Киршоу чуть не подавился собственным смехом. Политик вцепился в галстук и потянул вниз, ослабляя узел.

– Я слышал, – спокойным голосом сказал Пьер, – что каждую ночь в постель Президента приводят юную девственницу, а наутро ее находят мертвой. Я слышал, что настоящий Президент давно сошел с ума, а вместо него на публике выступает его двойник. Я слышал, что во дворце есть секретная темница, в которой заточена дочь последнего короля, законная наследница трона. Все эти слухи распространяют враги Республики. Слушать их, а уж тем более им верить, – значит идти на поводу враждебных нам сил. Только этого они и хотят – посеять в наших рядах раздор и сомнения.

– Конечно, Пьер, – торопливо сказал Киршоу. – Именно об этом я и говорю.

Карло открыл еще одну дверь, и они вошли в Оранжерею. На мгновение политику показалось, будто они чудесным образом перенеслись из холодного города прямиком в тропические джунгли. Здесь было так душно и влажно, что у Киршоу перехватило дыхание. От сумасшедшего буйства зелени заломило виски. Киршоу не так часто выбирался за пределы города и никогда еще не видел столько растений разом. Здесь росли деревья с листьями длиной с его руку; мохнатые стволы оплетали лианы, толстые, как пожарные шланги; на ветвях гроздьями висели плоды, похожие на алые сливы, зрели лимоны и апельсины. И повсюду цвели орхидеи самых невероятных видов и форм: огромные белые цветы с причудливо изогнутыми лепестками, тугие красные бутоны, цветы, похожие на диковинных бабочек и на распластавшихся пауков… Запах в Оранжерее стоял тот еще. Гремучая смесь из цветочных ароматов, запаха сырой земли, перегноя, свежей зелени и чего-то еще, сладковато-приторного, как лакричный сироп.

Господин Президент встретил их в совершенно неподобающем виде. Киршоу привык видеть его в полувоенной форме, увешанного орденами и медалями. Суровый, рука сжата в кулак, и усмешка победителя на губах… Именно в таком образе Президент взирал с плакатов и фотографий в газетах, именно так выступал перед Советом Республики и обычными гражданами. Порой Киршоу думал о том, что Президент даже спит в форме, и во сне готовый вести свой народ к Порядку и Процветанию.

Но сейчас, если не считать подштанников, на Президенте совсем не было одежды. И то, что скрывала форма, теперь выплыло наружу. Перед Киршоу стоял обрюзгший пожилой человек с усталой физиономией и мешками под глазами. Ничего общего с настоящим правителем Республики: дряблая кожа, обвисший живот, дрожащие руки в старческих пятнах и пучки седых волос на груди. Слишком тучный, слишком бледный, слишком неопрятный и слишком жалкий, чтобы быть тем Президентом, которого знал Киршоу.

Странным образом Президент растерял все то, что выделяло его среди прочих людей. Пропал блеск в глазах, исчезла уверенность. Раньше внутри него полыхал невидимый огонь – люди чувствовали это и тянулись к нему. А сейчас от внутреннего пламени не осталось даже крохотной искорки.

Подобная перемена так шокировала Киршоу, что он застыл с раскрытым ртом. Может, он обознался? Может, этот человек вовсе не Президент Республики, а самый обыкновенный садовник?

– Пьер… – жалобно протянул Президент. – Почему так долго? Я послал за тобой два часа назад!

– Прошу прощения, мой Президент. – Бреши склонил голову. – Я задержался не по своей вине. Неотложные дела требовали моего участия.

– Что за чушь! – Президент Республики топнул ногой, как капризный ребенок. – Какие могут быть неотложные дела, если тебя вызываю я? Твой Президент! И я твое самое неотложное дело!

Он снова топнул, и обвисший живот задрожал как желе. Казалось, Президент того и гляди расплачется от обиды.

Киршоу в ужасе повернулся к Бреши. Что происходит? Это шутка? Сон? Кошмар?

То, что он видел сейчас, было пострашнее любых беспорядков в городе. С беспорядками можно справиться – с помощью жандармов и солдат, дубинок и ружей, аэростатов и пушек. Но что делать, если Президент Республики – тот, кому судьбой и небом предначертано вести страну к Порядку и Процветанию – сошел с ума? Как старый король… Киршоу пошатнулся. На мгновение ему показалось, что он, а вместе с ним и вся страна, стоят на краю пропасти. А Президент, хихикая, толкает их прямо к обрыву. Киршоу отлично помнил, чем закончилось сумасшествие одного правителя, и меньше всего хотел повторения истории.

Но хуже всего то, что Киршоу вдруг понял, что именно он в ответе за подобное состояние Президента. Он, Пьер Бреши и профессор Кравицкий со своими жуткими экспериментами. Просто так с ума не сходят, для этого нужна причина. И что, как не опыты с пространством снов, могло ею стать? Бреши неспроста взял его на прием к Президенту. Он хотел показать, как далеко зашел их эксперимент.

Сам Бреши улыбался, будто все шло так, как надо. Но, зная его любовь к порядку, можно предположить, что подобное зрелище было для него все равно что ножом по сердцу. А ведь задача проекта «Аврора» заключалась в ином. Президент не был их целью, скорее, наоборот. Все, чего они хотели, – создать устойчивый положительный образ Господина Президента в голове каждого жителя страны. Внедрить его не только на сознательном уровне – для этого существовало радио, газеты, плакаты и другие средства пропаганды, – но и в подсознание, через единое пространство сновидений.

Как это происходит, Киршоу понимал смутно. Профессор Кравицкий в свое время объяснял детали, но для политика они так и остались научной белибердой. Приемники, передатчики, доноры, реципиенты, импульсы, волновые колебания, дельта-ритмы, синдром быстрого движения глаз – Киршоу половины слов таких не знал. Но суть эксперимента он уяснил: можно заставить людей видеть во сне один и тот же образ, воздействуя на некое единое поле. Для пропаганды нужных идей лучшего не пожелаешь. Если вся страна каждую ночь будет видеть вдохновляющий и светлый образ Господина Президента, уверенной рукой ведущего ее к Порядку и Процветанию, она поддержит его и в реальном мире. И вместе, в едином порыве, они сделают так, чтобы сны стали явью.

– Еще раз приношу извинения, Господин Президент, – сказал Бреши, натянуто улыбаясь. – К сожалению, в городе небольшие волнения.

– Волнения?! – взвизгнул Президент. Он поднял дрожащие руки, пытаясь отгородиться от не-видимой угрозы. – Это они! Они пришли за мной!

– Ничего серьезного, мой Президент, – поспешил сказать Бреши. – Пьяные рабочие разбуянились и устроили погром.

– Это они… – продолжал Президент, не слушая своего лучшего друга. – Они хотят меня убить. Хотят разорвать меня на части. Они ненавидят меня, Пьер, они жаждут моей смерти.

– Ничего подобного, Господин Президент, – с нажимом произнес Бреши. – Ваш народ любит вас. Ради вас они готовы…

– Мой народ – свиньи! – истерично вскрикнул Президент. – Они готовы сожрать меня, они рвут мои цветы и топчут мои корни!

Ему удалось озадачить даже Бреши. Впрочем, выражалось это лишь в том, что тот немного приподнял бровь.

– Ваши корни, мой Президент? Боюсь, я вас не понимаю…

Но для Киршоу все было очевиднее некуда. Цветы, корни – еще один признак наступившего безумия. Сумасшедшие всегда так себя ведут. Киршоу как-то читал в «Суаре» про ненормального, который думал, что он чайка, и про другого, который считал, что его жена – это шляпа. Тогда он только посмеялся – чего только не бывает на свете! Он и подумать не мог, что в этой компании окажется Президент Республики, возомнивший себя цветком.

Теперь мысли Киршоу работали в одну сторону. Президент, слетевший с катушек, – печальная, но очевидность. Нельзя взять и закрыть на происходящее глаза, нельзя притворяться, что ничего не происходит. У страны должен быть Президент. Без него она точно рыба без головы – может сколько угодно трепыхаться, но в итоге все равно сдохнет.

Но что же делать? Приказать Кравицкому, чтобы тот немедленно прекратил эксперимент? Это уже не поможет. Безумие так просто не лечится, и потом, они зашли слишком далеко. И слишком большие возможности открывали исследования профессора, чтобы жертвовать ими так легко.

Но если нельзя зайти с одного конца, тогда, может, попробовать с другого? Киршоу еще раз внимательно посмотрел на Президента Республики. Уродливый бледный толстяк – как никогда тот был похож на жуткую жабу. Ничего общего с тем образом, который они пытались внедрить в общие сны. Если люди увидят Президента таким, кто за ним последует? Ответ простой: никто. Люди последуют за тем, кто будет соответствовать образу, который отпечатается у них в головах, а настоящий ли это человек или нет, не суть важно. На самом деле Президент – это не более чем миф, частично созданный им самим, частично – стараниями Бреши, Киршоу и иже с ними. И, как всякий миф, он был не так уж крепко привязан к реальной жизни.

Киршоу испугался собственных мыслей. Слишком дурно от них пахло – государственной изменой и расстрелом. И тут не помогут ни связи в Тайной Жандармерии, ни дружба с Бреши. Нельзя взять и заменить Господина Президента, поставив вместо него неведомую марионетку.

У Киршоу вспотели ладони. Нельзя? Или можно? Если найти подходящего двойника, никто даже и не заметит. И никто не узнает. Не на это ли ему пытался намекнуть Бреши? Лидер «Партии Объединения» тот еще лис – никогда ничего не скажет прямо. Надо учиться читать между строк… Киршоу поймал взгляд Бреши и едва заметно кивнул.

За все это время Господин Президент даже не взглянул на политика. Киршоу для него не существовало. С Бреши он разговаривал так, будто, кроме них двоих, в Оранжерее никого не было.

– Что-то происходит, Пьер, – сказал Президент, опустив взгляд. – Что-то меняется в этом мире, а я никак не могу понять, что именно.

– Меняется, мой Президент? – удивился Бреши или сделал вид, что удивился.

– Да… Мои сны. Что-то с ними не так. И я думаю, ты об этом знаешь.

Он уставился на Бреши, словно хотел прожечь его взглядом насквозь. Но на лице Бреши не дрогнул ни один мускул.

– Боюсь, вы ошибаетесь, мой Президент, – сказал он. – Я в курсе ваших неприятностей со сновидениями, но исключительно с ваших слов. И я продолжаю считать, что их причина – переутомление, вызванное…

– Ну хватит уже! – взвизгнул Президент. – Я не идиот, Пьер, и я не слепой. Моими снами ты стал интересоваться еще до того, как начались эти кошмары.

– И все же я вынужден настаивать, что это не более чем совпадение.

Президент громко фыркнул. Лицо его скривилось – точь-в-точь жаба, попробовавшая на вкус особо вонючего жука. Киршоу сжался. На мгновение ему показалось, что сейчас Президент Республики начнет кричать и топать ногами или, того хуже, набросится на своего фаворита с кулаками. И Киршоу понятия не имел, как ему вести себя в подобной ситуации. Смотреть и не вмешиваться, мол, сильные мира сего сами разберутся? Или же пытаться их разнять? Оба варианта были чреваты последствиями самого неприятного толка.

– Пойдем, – сказал Президент, взмахнув рукой. – Я должен тебе кое-что показать.

Он двинулся вглубь Оранжереи, мимо цветущих орхидей и покачивающихся лиан.

– Что это с ним? – шепотом спросил Киршоу, кивком указав на потную спину Президента Республики.

– Я озадачен, – также шепотом ответил Бреши и поспешил за Президентом.

Шли они недолго. Узкая песчаная дорожка вывела их к толстому дереву со стволом, похожим на раздувшуюся бутылку, и корой, напоминавшей чешую. Пространство вокруг дерева было присыпано свежими опилками. Киршоу подумал, кто же всем этим занимается? Одного Президента и его камердинера маловато, чтобы следить за Оранжереей такого размера. Как минимум необходим садовник… И стоило об этом подумать, как он заметил, что среди опилок кто-то лежит.

Кто-то? Киршоу остановился столь резко, что едва не упал. И схватился за сердце – оно собралось выпрыгнуть из груди с перепугу. Для расшатанных нервов открывшаяся картина оказалась слишком тяжелым испытанием.

Тот, кто лежал под деревом, садовником точно не был. Как не был, скорее всего, и человеком. Больше всего существо напоминало экспонат из нелепого Паноптикума, из Цирка Уродов: невероятно тощий великан с бледно-серой кожей, будто его вытащили из гигантской колбы с формалином. Ростом он был чуть ли не в два раза выше обычного человека; вытянутая лысая макушка напоминала помятое яйцо; губы отсутствовали как таковые, а вместо ушей и носа – темные отверстия в черепе. Невозможно было сказать, живо ли это существо, спит или без сознания, но в любом случае оно не шевелилось.

Однако хуже всего оказалось жутковатое ощущение, будто Киршоу уже видел это существо. Встречался с ним, пусть и не здесь, а совершенно в другом месте. Вот только где именно? И когда? Неужели…

– Кто это? – подал голос Бреши, с любопытством разглядывая странное существо. Президент хрюкнул.

– Бальяско. – В его голосе послышалось злорадство. – Я рассказывал тебе о нем. Персонаж из старой сказки, он мне снился… А теперь он здесь. И не спрашивай у меня, откуда он появился. Этот вопрос я хотел адресовать тебе.

Послышался шорох, словно кто-то усердно ломал и комкал большой пучок сухой соломы. Серый великан шевельнулся, затем высоко поднял костлявую руку, широко расставив пальцы и заслоняя глаза от света…

Киршоу попятился. Ему хотелось бежать – неважно куда, лишь бы оказаться как можно дальше от этого места. Но он не находил сил сделать это. Как будто воздух вокруг него сгустился и стал тягучим, как кисель.

Серый великан открыл глаза и застонал.