Что-то скрипит над головой: скрип, скрип, скрип… Монотонный дребезжащий звук, действующий на нервы и вибрирующий в костях. Флип с трудом разлепляет глаза и оглядывается. Комната – просторная и светлая, с белыми обоями в цветочек. Флип не бывал здесь раньше и не помнит, как здесь очутился. Кажется… Кажется, он вчера пил. Дешевый бренди в дешевом кабаке, не щадя себя и без сожалений. А потом каким-то образом он оказался в этой комнате с дурацкими обоями.

…Кап…

Окон в комнате нет, вместо них на стенах висят картины. Много разных картин в деревянных рамах: луг с цветущими маками, берег реки, деревушка на побережье и горная долина, улочка в старинном городке… Все просто и пошленько, больше похоже на раскрашенные фотографии. Один его друг, художник, называл подобные работы слюнявой буржуазной мазней. В то же время…

Флип понимает это не сразу. Но в каждой из этих картин есть что-то неправильное. Какая-то ошибка, из-за которой не получается смотреть на них долго, и он отводит взгляд. Какая именно – Флип не видит. Но она есть и царапает глаза, будто в них попал песок. Его друг, художник…

…Кап…

Ход мыслей запнулся. Приходится вернуться на несколько шагов назад, восстанавливая картину мира, собирая разбитую мозаику. Итак, он пил – плохой бренди с плохими людьми. Его друг, художник, тоже там был. Но теперь его нет, Флип остался совсем один.

…Кап…

Что-то щелкает по макушке. Флип поднимает руку, прижимая волосы. И чувствует что-то теплое, мокрое и липкое: кап, кап… Он смотрит вверх, и теплое и липкое падает ему на лоб. Течет по лицу щекочущей струйкой. Еще одна капля – крупная, тяжелая, как виноградина, – бьет по щеке. Как слюнявый поцелуй дешевой проститутки.

И Флипа выворачивает.

Организм реагирует мгновенно, еще до того, как Флип понимает, что видят его глаза. Желудок сжимается от мучительной боли, и Флип падает на колени, одной рукой держась за живот, другой – опираясь о лакированный паркет. На пол и на руку выплескивается поток водянистой рвоты вперемешку с полупереваренными остатками ужина. Рот наполняется горьким и кислым. Спазмы продолжаются и продолжаются, один сильнее другого, пока Флипу не начинает казаться, что его тошнит собственными внутренностями. Но лучше уж так, чем снова смотреть вверх.

Потому что над головой, прямо на потолке, распят человек. Это его кровь капает на Флипа.

Кап, кап, кап…

На четвереньках Флип отползает в сторону. Он падает и снова ползет, пока не утыкается макушкой в стену. И все равно пытается ползти дальше, скребя ногтями по светлым обоям в цветочек. Все, чего он хочет, – оказаться как можно дальше от этого кровавого водопада.

Стена не поддается, обгрызенные ногти не оставляют на обоях и малейшего следа. Спустя какое-то время – вечность, не меньше – Флип бросает бесплодные попытки проковырять дыру. Он садится, прислонившись к стене, дыша тяжело и с опаской. С огромным трудом Флип заставляет себя обернуться.

На полу к тому времени собирается огромная лужа крови. Целое море темной крови со своими островами, заливами и мысами. Оно блестит радужными переливами. Слишком большое, чтобы набраться по капле. И вторая мысль, пришедшая с некоторым запозданием: ни у одного человека не может быть столько крови.

Наверх Флип не смотрит, не может. Он думает только о том, как отсюда сбежать. Флип снова оглядывает комнату и замечает, что здесь нет не только окон, но и дверей. Он заперт в ловушке. Один на один с распятым на потолке человеком.

– О-о-ок! – гудит голос сверху. – Цвета и я!

Голос медленный, тягучий. Похожий на запись на граммофонной пластинке, запущенной на скорости вдвое меньше положенной. Голос должен быть полон боли, но звучит ровно и спокойно.

Флип сглатывает. От привкуса желчи першит в горле, желудок снова сжимается.

– Порка – зало-о-ог цветов! – гудит голос наверху. Флип не столько слышит его, сколько ощущает физически. Словно его зажали между двумя пуховыми подушками и давят, давят все сильнее и сильнее, пока… Флип вскидывает голову и на этот раз уже не может отвести взгляд. Несмотря на все позывы пустого желудка, несмотря на ужас и отвращение, рвущие его на части.

Распятый на потолке человек… Нет ни гвоздей, ни цепей, ни веревок. Огромная гиппопотамья туша словно бы вросла в потолок или, наоборот, из него вырастает. Человек висит, широко расставив руки и ноги, как морская звезда, присосавшаяся к прибрежному камню. Он без одежды, его кожу покрывают грязные струпья и открытые кровоточащие раны. И – тут бы впору удивиться, но Флип не удивляется – цветы. Пышные орхидеи с толстыми лепестками. Перламутрово-белые с темно-лиловыми прожилками – они растут из изувеченного тела, густо оплетая его стеблями и усиками.

– Грядущее Цветение! – гундосит распятый человек. – Прекрасное светлое удушение!

Голова его качается, на широкой физиономии застыла жабья ухмылка. Выпученные глаза смотрят на Флипа, но не видят его. Взгляд пустой и бессмысленный. А Флип наконец узнает этого человека. Да и как можно не узнать того, чьи портреты ты видишь каждый день – на афишных тумбах, на плакатах, на первых полосах газет? Как можно не узнать самого Президента Республики?

Паника захлестывает его как волна, против которой невозможно устоять. Бежать, нужно бежать отсюда… Флип зажимает виски руками. Бежать? Куда? Из этой комнаты нет выхода. Он тихо скулит, и, вторя ему, Господин Президент разражается бессмысленной речью:

– В едином порыве мы должны встать на общую Порку. Ибо Цветение невозможно…

– И долго ты собрался здесь торчать? – Знакомый голос звучит как звон колокольчика, прогоняя призраков и чудовищ. Совершенно чужой в этой жуткой комнате.

Флип оборачивается, и в груди начинает шевелиться – нет, еще не надежда, лишь крохотный ее росток. Но растет он быстро, с каждой секундой раскрываясь все больше. Как цветы на плоти Президента Республики.

– Цветение, Цветение, Цветение, – бубнит распятый, не видя и не слыша того, что открылось Флипу. – Безжалостно выпалывая сорняки…

Девушка смотрит на него из картины, той, на которой нарисован старинный город. Но девушка не нарисованная, а живая. Она высовывается из картины по плечи, как из окна, открывающегося куда-то еще. Оглядывается по сторонам и морщит вздернутый носик. Прическа-каре растрепалась, рыжая челка прячет левый глаз. Сквозь чересчур широкий ворот тельняшки видна левая грудь с острым соском – слишком уж низко девушка наклоняется.

Девушка… Флип знает ее и помнит, как ее зовут – Клара. Но на этом воспоминания заканчиваются. Откуда он ее знает и откуда она знает его? Ответы на эти вопросы будто спрятались.

Девушка фыркает, сдувая челку.

– Я долго буду ждать?

– Зачем он нам? – слышится еще один голос, в пику голосу Клары – сварливый и недовольный.

– Значит, нужен, – говорит Клара. – Зачем – потом разберемся, но не оставлять же его здесь?

– Вечно ты так, – тянет сварливый голос. – Нет, чтобы подумать, взвесить за и против… Нет – тебе нужно сразу и головой в воду. Хоть бы раз меня послушала!

– Заткнись, – говорит Клара, но голосок продолжает бубнить о том, какой он бедный, несчастный и как его не ценят.

Девушка протягивает из картины руку.

– Ну же! Хватайся! Я не могу ждать целую вечность.

Флип кивает, думая лишь о том, какие же у нее красивые пальцы. Длинные, тонкие, загорелые, с аккуратными ногтями. На безымянном белеет тонкий шрам, похожий на улыбку. Прежде Флип никогда не обращал внимания на чьи-либо пальцы, но в эти пальцы нельзя не влюбиться. Как и в их хозяйку. И Флип влюбляется – легко, быстро, мгновенно. Нахлынувшее чувство столь неожиданно и столь неуместно, что выбивает его из колеи.

Он не двигается с места. Откуда-то из глубин памяти появляется образ: эти пальцы и блестящий столовый нож, скользящий между ними. И соль… Откуда все это? Черт бы побрал его друга-художника! Если бы они не пили – дрянной бренди под дрянные тосты, – он бы вспомнил. Обязательно бы вспомнил.

– Близится эра Цветения! – Голос Президента звучит громче, словно он выкрикивает слова в жестяной рупор. – Близится заря нового пира!

– Быстрее! – шипит Клара. – Он скоро проснется! Ну же!

Ее голос звенит от нетерпения. Она бросает взгляд на распятого Президента и вздрагивает. А тот меж тем начинает двигаться. Одна рука отлепляется с влажным чавканьем и повисает, качаясь как маятник.

– Ой-ой-ой! – скулит сварливый голосок. – Он нас увидит! Он нас схватит! Он нас сожрет!

– Да заткнись ты!

Держась за стену, Флип поднимается и, едва волоча ноги, шагает в сторону картины. Он с трудом держится, колени подкашиваются, и кружится голова. А вслед за головой начинает вращаться и комната. Флип идет к девушке, и в то же время неведомые силы уносят ее все дальше.

– Быстрее!

Президент отлепляет от потолка вторую руку и повисает, согнувшись в поясе. Несколько мгновений он не шевелится, только колышутся оплетающие его лианы и дрожат лепестки цветов. А затем он начинает раскачиваться: вперед, назад, снова вперед…

– Цвете-е-ение близко-о-о…

– Бежим! Скорее! – верещит голосок. – Бросай его!

В ответ Клара еще больше высовывается из картины, тянет Флипу руку. И он идет, старается изо всех сил, смотрит только на ее лицо и на пальцы. Ближе, еще чуть-чуть, на миллиметр.

Слышится громкий удар и всплеск. Оторвавшись от потолка, Президент Республики падает в кровавую лужу. Липкие брызги летят во все стороны: на белые обои в цветочек, на картины, на Флипа, на девушку. Но Клара не отстраняется, только сильнее сжимает губы. Во взгляде читается мольба: ну же, осталось совсем немного…

Флип оборачивается. Президент встает на четвереньки; кровь течет по его рукам и цветам. Подняв голову, он широко и хищно улыбается, как тигр при виде долгожданной добычи. Но смотрит он не на Флипа; Клара – вот кто нужен ему на самом деле. Девушка это понимает. Понимает, но не отступает.

– Быстрее! Пожалуйста…

Усики и ползучие корни орхидей змеятся по полу. Куда быстрее, чем можно ожидать от растений. Тугие стебли пульсируют, раздуваясь в изгибах. Президент уже стоит на ногах, качаясь из стороны в сторону.

– Порка! Порка! Цветение! – Президент шагает к стене и замирает. Затем снова шагает.

Задыхаясь от ужаса, уже не за себя, а за Клару, Флип бросается вперед. Последний отчаянный рывок, пан или пропал. Не для того, чтобы спастись самому, а чтобы вытолкнуть девушку. И в то же мгновение пальцы Клары смыкаются на его запястье. Она изо всех сил тянет Флипа к себе, так что он ударяется подбородком о раму картины.

– Давай же! Помоги мне! – В голосе Клары слышатся боль и отчаянье. – Одна я не смогу тебя втащить!

За спиной звучат шаги Президента. Как удары огромного молота на скотобойне: каждый начинается чавкающим звуком, когда Президент отрывает ногу от липкого от крови пола. Сварливый голосок уже ничего не говорит, а только воет на высоких нотах.

Опираясь свободной рукой о раму, Флип пытается подтянуться. Клара хватает его за ворот. Откинувшись назад, она тянет его внутрь картины. Флип чувствует себя соломенным чучелом, у которого нет ни мышц, ни костей. Он очень хочет ей помочь, но способен лишь дрыгать ногами.

– Пора Цветения стоит на пороге! Плодим наши гряды!

Флип смотрит на девушку, видит, что она плачет. И понимает, что она его не отпустит. Даже когда Господин Президент…

Последний рывок отнимает все силы. Последний рывок… И сквозь картину-окно Флип вываливается на мостовую старинного города. Клара, не устояв на ногах, падает на спину, но тут же вскакивает и бросается к высокой афишной тумбе. Двумя руками она срывает плакат – Флип не успевает разглядеть, что на нем изображено, – комкает его и отбрасывает как можно дальше. Порыв ветра подхватывает бумажный ком, и тот, подпрыгивая как мячик, катится вверх по улице.

Флип остается лежать, прижимаясь щекой к влажной брусчатке. Девушка подходит ближе, садится рядом на мостовую.

– Ты как, в порядке? – Она пихает его пальцем под ребра.

Флип мычит что-то неразборчивое. От внезапно навалившейся усталости слипаются глаза. Мир все еще продолжает крутиться перед глазами.

– Что? – переспрашивает Клара. Она тяжело дышит, голос хрипит. – Я спрашиваю, ты живой или как?

Она снова пихает его в бок. Флип стонет, собирается с силами… И говорит единственное, что кажется ему важным – здесь, сейчас и всегда:

– Я тебя люблю.

– Че?

Голос прозвучал хрипло. Даже грубо, по-мужски. Сейчас он совсем не походил на переливы серебряного колокольчика.

– Я тебя…

– Друг, ты бредишь, что ли? – перебил его грубый голос. – Не проспался? Или напился до белой горячки?

Флип повернул голову. Ощущение было такое, будто в черепную коробку вбили железнодорожный костыль. Не выдержав, Флип громко застонал.

– Ну, хоть живой, и то хорошо… – сказал мужской голос. – На вот, глотни, может, полегчает?

В нос ударил мерзкий запах дешевого алкоголя. Желудок, не ожидавший такой подлости, резко сжался – Флип едва успел перегнуться через бортик кровати, прежде чем его вырвало. Впрочем, судя по состоянию постели, уже не в первый раз. Кто-то сочувственно постучал его по спине.

– Может, сигарету?

Флип не ответил. Перед глазами все расплывалось. Лишь огромным усилием воли он смог сфокусировать взгляд. Никакой девушки, никакого старинного города. Он лежал в своей собственной постели, в своем номере, а над ним склонилась опухшая рожа с воспаленными, красными глазами. Хавьер… Сон, теперь-то ясно, что это был сон, таял, распадаясь на бессмысленные осколки.

– Проклятье… – простонал Флип. – Какую дрянь мы вчера пили?

– Немного того, немного этого. – Хавьер пожал плечами. В его пальцах тлела сигарета. Столбик серого пепла давно должен был упасть, но никак не падал.

– Немного?! – выдохнул Флип.

– Ну… Для кого как, – философски заметил Хавьер.

– Черт. – Флип откинулся на подушку, мечтая о том, чтобы голова его как можно скорее взорвалась. Подушка была мокрой и липкой, и даже думать не хотелось почему.

– Ты прости, друг, – сказал Хавьер, глубоко затягиваясь и выпуская в лицо Флипа облако вонючего дыма. – Не хотел тебя будить, но ты так дергался во сне, что я подумал – мало ли чего.

– Черт, – повторил Флип. – Лучше бы ты меня пристрелил, пока я спал.

Он прикрыл глаза, но под веками продолжилась дикая свистопляска. Разноцветные пятна кружили в безумном хороводе и не желали успокаиваться. Флипу казалось, что он падает в бездонную пропасть, и, чтобы хоть как-то уцепиться за реальность, он снова открыл глаза. Уставился на потолок, весь в желтых подтеках, с хлопьями осыпающейся штукатурки. В мире нет ничего более материального, чем потолок в его номере… Если бы он так не кружился, цены бы ему не было.

А ведь ему приснилось что-то важное… Может быть, начало новой поэмы, может быть – что-то еще. На мгновение из глубин памяти выплыл образ девушки с заплаканными глазами. А следом за ним – широкая физиономия Президента Республики. И было в этой физиономии что-то такое, отчего Флипа снова вырвало, прямо на одеяло.

– О Господи, – простонал Хавьер. – Друг, да ты совсем не умеешь напиваться. И кто, по-твоему, это должен убирать? Вот дерьмо… Какого черта ты улыбаешься как идиот?