Марина с отцом Юрием по-прежнему томились под усиленной стражей в Москве. Царь Шуйский назвал их своими почетными гостями, на деле же они были его пленниками.

В эти дни в Самборе, в имении матери Марии, Ядвиги Тарло-Мнишек, появился красивый веселый дворянин, свободно говоривший по-польски и на латыни. Этот человек попросил хозяйку прилюдно называть его Михаилом Молчановым и тихонько сказал ей, что на самом деле он русский царь Дмитрий, уцелевший во время мятежа и сбежавший из Москвы.

Мать Марины прежде не видела своего венценосного зятя, была весьма осторожна, опасалась давать кров незнакомцу, запросто жонглирующему самыми высокими титулами и звучными именами. Но этот человек предъявил Ядвиге рекомендательное письмо литовского канцлера Льва Сапеги. В нем тот просил ее дать временное пристанище московскому царю Дмитрию и сохранить его местоположение в тайне.

Ядвига знало о сложных отношениях мужа с канцлером Львом Сапегой и его племянником воеводой Яном. Эти вельможи, особенно канцлер, презрительно отзывались об излишне меркантильном, неважно образованном, мужиковатом, с их точки зрения, шляхтиче Юрии Мнишеке.

Ядвига решила проявить характер, изобразила, будто не доверяет рекомендательному письму канцлера, и вызывающе, с высокомерной презрительной усмешкой спросила странника:

– А какие у вас есть еще доказательства того, что вы действительно русский государь, бросивший при бегстве из Москвы свою любимую жену и тестя?

Молчанов тут же нашелся и ответил:

– Мне казалось, что письмо канцлера Сапеги является более чем весомым доказательством. Но если вам недостаточно этого письма, то на днях я предоставлю вам золотую царскую печать и другие драгоценные регалии, которые доставит в Самбор мой верный человек.

Ядвига была наслышана о трагических событиях в Москве и долго расспрашивала Молчанова о судьбе дочери и мужа, плененных там. Он говорил без утайки, выложил все, что знал, и этим заслужил расположение Ядвиги, дочери королевского секретаря Николая Тарло.

Естественно, Молчанов получил приют в доме Мнишеков. До прибытия в Самбор гонца с царской печатью и другими реликвиями он был предельно осторожен, мало показывался на публике, понимал, что его здесь могут разоблачить не только как самозванца Дмитрия, но и как дьяка-чернокнижника, битого кнутом.

Через пару дней в доме Мнишеков действительно появился гонец и в присутствии удивленной, немного бледной Ядвиги передал в руки Молчанова золотую печать и прочие царские регалии. Потом у них состоялся разговор наедине. Посланец Романовых сказал авантюристу, что тот должен рассылать по всей Руси письма, заверенные царской печатью, обещать в них свою милость всем подданным, волю крепостным крестьянам. Тогда, мол, к тебе потянутся казаки. Слух о том, что царь Дмитрий Иванович жив и собирает силы для броска на Москву, против Шуйского и бояр, поднимет города. Начнутся бунты, мятежи. Тогда «полуцарь» долго на престоле не просидит, слетит с него.

– Вскоре сюда, в Самбор, придет казачий атаман Болотников, – сказал гонец.

– Я ничего не знаю о нем.

– Главное в другом. Он знает, что московский царь Дмитрий Иванович спасся во время бунта, сумел бежать. Болотников – настоящий воин, человек смелый, без страха и упрека. Ты ему дашь царскую грамоту о назначении твоим главным воеводой. В Путивле вас с атаманом будут ждать вооруженные люди. Оттуда вы пойдете на Москву, против Шуйского.

Из Самбора в русские города пошли грамоты, написанные авантюристом-чернокнижником, возомнившим себя царем Лжедмитрием Вторым. В них среди всего прочего говорилось и о том, что все войска, верные ему, должны собираться в Путивле.

Там же, в Самборе, состоялась встреча авантюриста Молчанова и казачьего атамана Ивана Болотникова. Они договорились идти на Москву, казнить по пути всех подряд сторонников Шуйского. Пани Ядвига поддерживала их, желая освободить из плена дочь и мужа.

В Путивле собралось значительное войско, состоявшее из казаков и беглых крестьян. Оно готовилось к походу на Москву. В его рядах становилось все больше перебежчиков из регулярных царских полков, что представляло серьезную опасность для московского правительства. Надо было что-то срочно делать.

Бояре и Шуйский через своих агентов, внедренных в разномастное войско, пока еще стоявшее в Путивле, довольно быстро разобрались, кто на этот раз выдавал себя за царя Дмитрия Ивановича, сбежавшего из Москвы. Русскому послу при королевском дворе в Кракове князю Волконскому на слова поляков о том, что царь Дмитрий обосновался в Самборе и оттуда пошел с войском на Путивль, было велено отвечать, что этот вор не кто иной, как беглый дьяк Михаил Молчанов, нещадно битый кнутом в Москве за чернокнижие.

Посол Волконский давал и подробные словесные портреты Лжедмитрия Первого, убитого в Москве, и Молчанова, желал раз и навсегда доказать, что это совсем разные лица. Он говорил, что авантюрист Михаил Молчанов был возрастом не мал, лицом смугл, нос у него с горбинкой, брови и усы черные, волосы на голове темные, курчавые, бороду стрижет. На щеке у него бородавка с черными волосами. Посол отмечал высокую образованность авантюриста. Мол, тот свободно говорит и грамотно пишет по-польски, очень неплохо знает латынь. Сравнивая лица и фигуры Лжедмитрия и Молчанова, посол сделал уничижительное замечание придворным короля Сигизмунда Третьего. Он сказал, что авантюрист Молчанов мог обмануть только тех людей, которые никогда не видели самозванца Лжедмитрия и мало о нем слышали.

Но в Москву от русских послов в Речи Посполитой шли опасные донесения. В них говорилось, что на знаменательной встрече с атаманом Болотниковым Молчанов не только назначил того своим главным воеводой, но и вручил ему три десятка золотых дукатов, драгоценную старинную саблю и бурку.

Это означало, что авантюриста кто-то опять поддерживал финансово. В Польше и помимо Молчанова нашлись люди, которые разглядели в атамане очень даже неплохого полководца, поняли, что он вполне способен не только создать сильное войско, но и вести его против московского царя.

Интрига самозванства обрастала новыми людьми и политическими обстоятельствами. В Москве и Речи Посполитой плелись заговоры, весьма опасные для Шуйского, слабого правителя и совершенно бездарного военачальника. Да и народ русский, проживавший по обе стороны границы, был склонен верить всем чудесам, связанным с очередным спасением и воскресением царя Дмитрия Ивановича. Люди начали сильно волноваться. Они проявляли законное недоверие к Шуйскому, который не раз кривил душою по поводу обстоятельств смерти маленького царевича Дмитрия, дошел до того, что велел заменить останки царевича на труп какого-то неизвестного мальчика для поспешной канонизации.

Михаил Молчанов узнал по своим тайным каналам о том, что его описание передано русскими послами придворным короля в Кракове. В качестве особой приметы там была указана его спина, вдоль и поперек исполосованная кнутами палачей. Он понимал, что не подходит на роль спасшегося царя Дмитрия Ивановича еще и по целому ряду других причин, и решил отказаться от нее.

В Путивле собралась значительная сила, готовая хоть сейчас идти на Москву.

Там Молчанов встретился с Иваном Болотниковым, назначенным главным воеводой, объявил ему свое решение и добавил:

– Слишком хорошо меня знают в Москве, да и в других городах. Русские послы разослали по всем воеводствам мое подробное описание, не забыли упомянуть в нем и про спину, исполосованную кнутами.

Болотников выслушал его и равнодушно проговорил:

– Мне спину ты не показывал. Да хоть бы я ее и видел – без разницы. Самое важное в том, что ты утвердил меня главным воеводой и заверил эту бумагу царской золотой печатью…

– Вот это разговор, достойный не беглого холопа князя Телятевского, а настоящего казацкого атамана, ставшего главным воеводой! – похвалил Болотникова Молчанов. – Кто тебя назначил, какой именно царь, не имеет никакого значения. Ты получил редкую по красоте саблю и золотые дукаты. Так что все в порядке. Есть войско и человек, который его возглавляет. Ну а царь… да какой с него спрос? Он подписал твое назначение и загулял на радостях с польскими веселыми девками. Однако как же нам быть дальше? Ведь царя-то все равно надо будет предъявлять народу. Меня в розыск объявили как беглого, вором кличут.

– Это плохо, когда вором кличут царя-самозванца, нисколько не похожего на сына Ивана Грозного, сумевшего убежать из Москвы, – иронично процедил Болотников.

– Царь, о котором мы говорим, действительно был настоящим сыном Ивана Грозного, значит, природным государем, – заявил Молчанов. – Ты, Иван, должен знать, что матерью Дмитрия Ивановича была не седьмая жена Грозного Мария Нагая, а другая женщина, литовская дворянка из великокняжеского рода Гедиминовичей. Ее тоже звали Мария. Она была в родстве и с тогдашним королем Стефаном Баторием, и с теперешним канцлером Львом Сапегой. Так что шутки в сторону.

– А я и не собирался шутить на эту скользкую тему самозванства царя Дмитрия, – прошелестел одними губами атаман Иван, заметно побледневший. – Теперь мне все стало ясно, встало на свои места. Меня назначил воеводой своего войска природный царь Дмитрий, сын Ивана Грозного и великой княгини Марии… Нагой или какой другой, это все равно.

– Вот это правильные слова. Знай, атаман Иван, что поляки нам пока не помощники. Ни король Сигизмунд, ни канцлер Сапега, ни магнат Вишневецкий не подыщут человека, подходящего для нас, как можно более похожего на царя Дмитрия Ивановича, чудом спасшегося, бежавшего из Москвы. У меня в голове сейчас две мысли соединились – о Марии Нагой и некоем бродяге, выдававшем себя за ее родного брата, то есть дядю царя Дмитрия, хотя он с ним одного возраста. Я его видел и могу сказать, что этот человек дьявольски похож на Лжедмитрия Первого, особенно когда он маску надменности и величия на себя напяливает.

– Я тоже наслышан о приходе боярина Андрея Нагого в Путивль, только не видел этого бродягу, – проговорил, наморщив лоб, Болотников. – Вроде он из Стародуба или Пропойска, грамотен, смышлен, детишек учил письму и чтению. Его мои люди допрашивали, когда он в мое войско пришел и назвался боярином Андреем Нагим. – Атаман встал из-за стола. – Его можно найти прямо сейчас. Идем, я мигом все устрою.

Михаил Молчанов тоже поднялся и пошел во двор вслед за Болотниковым.

– Авось повезет нам, найдем царя Дмитрия прямо здесь, в Путивле.

Во дворе главный воевода Болотников сразу же подозвал к себе стражников и приказал им:

– Немедленно привести мне для допроса спутников Нагого! Да и его самого прихватите. – Атаман повернулся к Молчанову и пояснил: – К этому Нагому на пути из Стародуба в Путивль присоединились два таких же проходимца, как и он сам. Верные люди сообщили мне, что они еще со Стародуба распускали слухи о том, будто сюда, в Путивль, прибудет царь Дмитрий Иванович, бежавший из Москвы. Вот этих приспешников Нагого мы сейчас и расспросим с пристрастием.

Пока стражники разыскивали мнимого Андрея Нагого и его спутников, к атаману подошел один казак и пересказал тому слухи об этом человеке, рожденные в Стародубе. Он говорил довольно громко, и Молчанов хорошо слышал его. Якобы жители Стародуба схватили этого субъекта, выдававшего себя за родича царя, его дядю по матери, и потребовали немедленно сказать, где в настоящий момент находится государь Дмитрий Иванович. Они пригрозили наказать этого Нагого и его двух спутников, если те будут играть в молчанку и ничего не скажут о царе. Товарищ боярина Андрея, именовавший себя московским подьячим Александром Рукиным, испугался пытки, обещанной стародубцами, и заявил, что этот Нагой и есть подлинный царь Дмитрий Иванович. Тот сначала отпирался, говорил, что ничего не знает о царе, но когда стародубцы взялись за кнуты, пригрозили страшной долгой поркой, Нагой вынужден был открыться. Он вырвал кнут у одного из стародубцев и закричал на своих мучителей: «Сейчас вы, негодяи, меня узнаете! Я ваш государь!» Тогда стародубцы упали ему в ноги и стали умолять его о пощаде, ибо по неведению грозили пытками царю. «Виноваты перед тобой, государь!» – кричали они.

– А вот мы сейчас тоже проверим, каковы эти люди – государь Дмитрий Иванович и боярин Нагой! Может, они всего лишь грязные бродяги, – заявил Болотников.

Вскоре стражники-казаки привели всех троих и поставили перед ним. Он велел им взять поддельного Нагого под руки и придержать в трех шагах позади его товарищей.

Потом атаман с неожиданной свирепостью сказал им:

– Мы вас сейчас выпорем на глазах Андрея Нагого, если вы не укажете нам царя. Кто он? Где находится? – Голос воеводы не обещал этим бедолагам ничего хорошего.

Они упорно молчали, и Болотников, отличавшийся буйным нравом, вышел из себя. Он потребовал у одного из своих казаков кнут, взял его в руку и сильно хлестнул одного и другого по ногам. Те охнули от неожиданности и боли, но продолжали понуро молчать. Тогда атаман наметанным глазом быстро определил, кто из них послабей, пожиже и потрусливей. Он несколько раз хлестанул этого человека по животу, по шее, потом примерился к его лицу, багровому от напряжения и боли.

Тот не вытерпел мучений и со слезами на глазах закричал:

– Не бей меня больше, воевода, Христа ради. Я все скажу тебе, только перестань.

Болотников решительно отбросил в сторону кнут и рявкнул:

– Говори!

– Я укажу вам царя Дмитрия.

– Ну так указывай, – сказал доверительным голосом атаман. – Не тяни кота за хвост, иначе снова кнута отведаешь!

– Вот царь Дмитрий Иванович, – крикнул мужичок, показывая на мнимого боярина Андрея Нагого. – Он потому перед тобой, воевода, не раскрылся, что не знал точно, рад ты будешь ему или нет. Может, захочешь сдать его в лапы врага Василия Шуйского.

– Не бойся, не сдам, – тихо и уверенно произнес воевода, внимательно разглядывая бродягу, который в это время мучительно размышлял, кем ему выгоднее быть здесь – боярином Нагим, царем Дмитрием Ивановичем или самим собой.

Болотников вопросительно поглядел на Молчанова: мол, как, похож этот бродяга на царя? Тот усмехнулся одними уголками губ, вспомнил лицо бродяги, когда тот нацеплял на него маску надменности и неприступности, легко выдохнул и сказал:

– Похож.

Он видел, что сейчас, в жалком испуганном виде, этот бродяга не особо походил на самозванца, убитого в Москве во время мятежа, устроенного Шуйским. Волосы кудрявые черные, не такие, глаза большие, темные, какие-то тухлые. У Лжедмитрия они были голубые, живые, острые. Брови густые, навислые, совсем не такие, как у московского царя. Он имел бородавку на щеке, но не там и не такую.

«Ну да ничего. Если не вглядываться пристально и пристрастно, то вроде и похож. Сойдет», – подумал Михаил Молчанов, отвернулся от этого самого царя и равнодушно сплюнул себе под ноги.

Тот, конечно, сразу смекнул, что в данный критический момент ему выгоднее воспользоваться почетом и силой высокого царского звания, чем упорствовать в своем прежнем, мелком самозванстве, выставлять себя боярином Андреем Нагим. От него могли потребовать точного указания, где находится царь, избить кнутом.

Но он не хотел молчать, тем более ждать испытания кнутом, приосанился, расправил плечи и, гордо выбросив вперед подбородок, надменно, громко проговорил:

– Да, я великий государь Дмитрий Иванович! Неужели не похож на настоящего природного царя?

Михаил Молчанов взглянул на Болотникова и сказал:

– И лицом, и осанкой, и даже голосом похож. Все удачно разрешилось. Принимай природного царя в свое войско, главный воевода.

Болотников откашлялся, почему-то густо покраснел, как нашкодивший мальчишка, и зычно, чтобы все слышали, заявил:

– Виноваты мы, великий государь, что не узнали тебя сослепу. Прости нас, нерадивых. Мы рады тебе служить и драться против твоих недругов, за Божью правду на всей земле, за освобождение холопов, за казацкую волю.