Итак, великий юный герой-полководец готовился разгромить тушинский лагерь, разросшийся под боком Москвы до ужасающих размеров. Это был самый настоящий город, в котором проживали несколько сотен тысяч человек. В это же время коварный польский король Сигизмунд Третий задумал воспользоваться бедственным положением, сложившимся в царстве Василия Шуйского. Ведь на территорию России вступили шведские войска. Их целью было уничтожение царя Дмитрия Ивановича, на стороне которого оказалось великое множество польских и литовских воинов разных чинов и званий. Это был идеальный, решающий повод, позволяющий королю Сигизмунду начать войну против царя Шуйского.

До этого в Речи Посполитой случалось много заговоров и локальных мятежей против короля. Сигизмунду Третьему было не до Москвы, не до дрязг Василия Шуйского с самозванцем Лжедмитрием Вторым. Теперь в Польше и Литве дела как-то худо-бедно уладились, а тайный союз короля Карла и Шуйского стал явным для польских агентов, работающих в Швеции и Москве. Магнаты подстрекали короля на нарушение знакового, с трудом выстраданного сторонами четырехлетнего перемирия Польши и Москвы. Они в один голос убеждали Сигизмунда в том, что ему удастся справиться с царем Василием, если он прямо сейчас, как можно быстрее перейдет границу и осадит Смоленск.

Король тут же собрал сейм, на котором получил согласие знати на разрыв перемирия и войну с Москвой. Он обещал сенаторам больше заботиться о выгодах Польши, а не об усилении Лжедмитрия Второго. Вопрос о выступлении польских войск на Смоленск и его осаде был первостепенным, учитывая многовековое противоборство за этот город Москвы и Литвы, ставшей частью Речи Посполитой.

В конце сентября польские войска под началом Сигизмунда Третьего перешли границу. Уже 21 сентября король стоял под стенами Смоленска. Римский папа, не одобрявший войн между христианскими странами, натравливающий Польшу и Москву на неверных турок, все-таки послал Сигизмунду от себя освященную шпагу как символ его скорой победы. Но надо заметить, что королевская армия была невелика. Она состояла из пяти тысяч пехотинцев и двенадцати тысяч конников регулярных войск. Их поддерживали около десяти тысяч малороссийских казаков и литовских татар.

До короля от его агентов дошло мнение многих московских бояр о том, что они не хотят иметь над собой ни подслеповатого скаредного «полуцаря» Шуйского, ни Лжедмитрия Второго с казацкой, холопской голытьбой. Русской знати жутко надоели эти властители, дерущиеся между собой, подрывающие устои собственного государства. Короля в начале смоленского похода особо не смущало то обстоятельство, что московские вельможи хотели посадить на царский престол не самого Сигизмунда, а его сына, королевича Владислава. Они оговаривали передачу ему верховной власти в России многими условиями, главным из которых было принятие Владиславом православной веры.

Сигизмунд Третий спешил в этом походе. Он был уверен в том, что при таком вот раскладе сил в русской столице воевода Михаил Шеин сам откроет ему ворота города-крепости Смоленска. Король не взял с собой даже тяжелых осадных орудий, полагаясь на донесения своих агентов. Он считал, что боярский заговор против Шуйского и давление Тушинского вора на Москву помогут ему. Защитники Смоленска не станут упорствовать, сдадутся сразу. Но королевские войска, подошедшие к крепости под командованием гетмана Жолкевского, были встречены не распахнутыми воротами и хлебом-солью, а дружными пушечными залпами воеводы Шеина с непреступных стен, сооруженных Федором Конем на стыке веков по приказу Бориса Годунова.

12 октября 1609 года полякам удалось взорвать мину у крепостных ворот. Король Сигизмунд тут же приказал своим войскам идти на приступ. Регулярная пехота смогла ворваться в пролом, да вот выйти из него удалось очень немногим. Штурм оказался неудачным, был отбит со значительными потерями.

Гетман Жолкевский доложил королю о поражении, сказал, что подкопы под стены крепости положения не изменят. Ситуацию может исправить только осадная артиллерия. Придется посылать за тяжелыми орудиями людей в Ригу. С учетом состояния дорог и всяческих природных катавасий получается, что новый штурм смоленской крепости можно будет произвести только следующим летом, никак не раньше.

Еще до начала решительного приступа Сигизмунд направил в город грамоту, в которой обещал свою королевскую милость, защиту русских интересов и выгод, если смоляне сдадутся ему. Но опытных свободолюбивых людей трудно было обмануть. Они давно знали, что Сигизмунд, как и литовский великий князь Витовт, некогда захвативший город, теснит православие. Потому жители и воины Смоленска ответили королю, что они готовы помереть, а польско-литовским захватчикам, насаждающим латинскую веру, сдаваться не собираются.

Сигизмунд Третий понял, что дело со Смоленском откладывается в долгий ящик, и отправил своих послов в тушинский лагерь. Он призывал всех польских и литовских воинов, служивших самозванцу, перейти под начало короны Речи Посполитой. Поначалу это вызвало откровенную ярость наемников, много повоевавших на Русской земле. Да как это так?! Король хочет отнять у нас, воинов царя Дмитрия Ивановича, нашу законную добычу, воспользоваться в своих низменных корыстных целях тем, что мы получили своим потом и кровью! Более того, польские воеводы, состоявшие на службе у Тушинского вора, поначалу даже договорились создать конфедерацию против Сигизмунда.

Однако королевские послы знали характеры и слабые места этих шляхтичей. Они повели конфиденциальные переговоры с каждым из них, обещали всем большие деньги, награды и чины в войске Сигизмунда Третьего. Уговоры подействовали на заносчивых воевод. Да и множество поражений, понесенных от Скопина-Шуйского, делало их весьма сговорчивыми.

Апофеозом тушинских переговоров королевских послов и воевод самозванца стало прибытие гонца от Яна-Петра Сапеги, стоявшего у стен Троицкой обители. Он жестко потребовал, чтобы приспешники Лжедмитрия Второго согласились на условия послов короля. Дескать, в противном случае я со своими соратниками перехожу на службу к Сигизмунду.

А сам Тушинский вор во время этих переговоров фактически стал пленником поляков. Они круглосуточно охраняли его. Лошади великому государю Дмитрию Ивановичу могли быть выданы только по специальным распоряжениям Рожинского и Тышкевича. Эти деятели каждый день оскорбляли его, прямо в глаза называли обманщиком и отпетым мошенником. Основания для этого у них были. Недавно он предпринял попытку удрать из Тушина с четырьмя сотнями донских казаков, но поляки его догнали, вернули в лагерь и приказали править дальше по их правилам.

Перед самым новым, 1610 годом от Рождества Христова Лжедмитрий Второй спросил в разговоре по душам с паном Рожинским:

– Чем закончились переговоры с королевскими послами? – Самозванец хотел прояснить свою участь, желал знать, как относится к нему надменный Сигизмунд Третий.

– А тебе-то какое до этого дело? Ведь послы приезжали ко мне.

– Ради общего любопытства, – ответил помрачневший самозванец. – И что же будет дальше?

– А ничего. Никто тебе не скажет, что будет дальше, – заявил Рожинский, нетрезвый, как и всегда. – Только черт знает, что случится завтра и кто ты таков…

– А почему вы меня удерживаете, не позволяете покинуть Тушина?

– А потому, что ты еще нам пригодишься, – ответил Рожинский и пьяно ощерился. – Нужен в играх с королем и магнатами, как, впрочем, и с царем Шуйским. Мы много крови пролили за тебя, а пользы для себя пока не видим никакой. Может, она еще будет, как считаешь?..

Самозванец ничего на это не ответил, но твердо решил бежать завтра во что бы то ни стало, налегке, тайно, в самой простой крестьянской одежде.

«Одному отправляться?.. Нет, нужен возница на самых неприметных санях, на которые никто и никогда не обратит внимания».

На следующий вечер, когда стемнело, переодетый самозванец тайком бежал из Тушина в Калугу в навозной телеге, вместе со своим любимым шутом Кошелевым. По иронии судьбы этот мятежный город оказал самозваному царю Дмитрию Ивановичу самый восторженный прием.

После этого в тушинском лагере сразу же начался раздор. В Калугу бежали по ночам отряды донских и запорожских казаков. Однако многие поляки, русские дворяне и простолюдины пребывали в нерешительности, колебались, никак не могли определиться, куда им податься, к кому прислониться – к королю Сигизмунду Третьему, царю Дмитрию Ивановичу, Василию Шуйскому?

Тут-то и настало время патриарху Филарету действовать по соображениям, известным только ему. Мало кто тогда догадывался, что в планы этого, извините, первосвященника входило отравление полководца Скопина-Шуйского, убийство самозванца, низложение Василия Шуйского и воцарение его сына Михаила, но не сразу, а через формальное приглашение на престол польского королевича Владислава.

К представителям Сигизмунда Третьего явились патриарх Филарет с близкими ему священниками, атаман Заруцкий с ратными людьми, глава тушинской думы Салтыков с боярами, а также касимовский хан Ураз Махмет со своими воинами-татарами. Королевский посол подробно рассказал им о самых добрых намерениях Сигизмунда относительно Московского государства, в клочья разорванного кровавой враждой.

Тушинские бояре и духовные лица долго совещались меж собой на глазах поляков и в конце концов составили общую грамоту, в которой говорилось:

«Мы, Филарет Патриарх Московский и всея Руси, и архиепископы, и епископы, и весь Освященный собор, слыша королевское величество о святой нашей православной вере раденье и о христианском освобождении подвиг, Бога молим и челом бьем. А мы, бояре окольничие и другие, его королевской милости челом бьем и на православном государстве его королевское величество и его потомство милостивыми господарями видеть хотим».

Из этой грамоты следовало, что Филарет Никитич Романов по-прежнему считал себя патриархом Московским, причем единственным, не брал в расчет Гермогена, остававшегося при «полуцаре» Василии Шуйском. Именно Филарет, обладавший, по его мнению, высшей духовной властью во всей России, призывал короля Сигизмунда стать ее законным правителем.

Обращает на себя внмание принципиальная разница между приглашением на престол королевича Владислава от бояр, устроивших очередной заговор против Шуйского, и короля Сигизмунда от тушинской братии, действовавшей в отсутствие самозванца, сбежавшего в Калугу на навозной телеге.

В первом случае, с подачи московских бояр-заговорщиков, государство получало только нового польского короля. Во втором, с голоса Филарета, речь шла об объединении Польши и Московского царства под началом короля и его потомства. Объединение с Польшей под властью Сигизмунда Третьего неизбежно привело бы как минимум к унии. Или же католическая церковь стала бы главной совершенно открыто, началась бы решительная полонизация всей русской культурной и общественной жизни. По всей видимости, при варианте объединения по Филарету Польша сделала бы с Московским царством то же самое, что уже произошло с Белой и Малой Русью. В то же время королевич Владислав, приняв православную веру, мог бы стать русским царем, независимым от Польши и отца-короля.

Грамоту Сигизмунду Третьему повезла большая делегация русских тушинцев, среди которых были наши старые знакомцы, убившие Федора Годунова и его мать, царицу Марию: князь Василий Мосальский, дворянин Михаил Молчанов, боярин Михаил Салтыков, другие вельможи и думные дьяки. 31 января 1610 года они были торжественно представлены королю в лагере под Смоленском. После нескольких дней переговоров, сопровождаемых горячими спорами, король и послы подписали условия, при исполнении которых Сигизмунд или Владислав могли встать во главе Российского государства. Сигизмунд поспешил потребовать от послов повиноваться ему до прибытия в Москву Владислава.

Они согласились, в чем присягнули королю и подписали документ, в котором говорилось:

«Пока Бог нам даст государя Владислава на Московское государство, буду служить и прямить и добра хотеть его государеву отцу, нынешнему наияснейшему королю Польскому и великому князю Литовскому Жигимонту Ивановичу».

Договор между королем и тушинцами писал Михаил Салтыков. Он был воеводой при Годунове, предал его, перешел на сторону Лжедмитрия Первого, потом стал думным боярином у его преемника.

В договоре, по которому природный королевич Владислав мог занять московский престол, было учтено требование дворян и приказных дьяков, никогда не звучавшее до пожаров Смуты. Само собой, в нем шла речь о неприкосновенности православия в русских землях. Особым пунктом значилось положение о царских расправах. Знатные персоны не желали более терпеть наказаний, накладываемых на них по воле прежних московских государей, поэтому изменили систему судопроизводства. Оно должно было осуществляться только по закону, ответственность за преступления не падала на родственников человека, совершившего их.

Дворяне, зараженные идеями польской вольницы, предлагали будущему государю Московскому, во-первых, поделиться своей властью с Земским собором и Боярской думой, во-вторых, дать право каждому из них ездить в другие христианские государства. В-третьих, в договоре ничего не говорилось о правах холопов. Мол, на Руси и рабам живется очень даже неплохо, поэтому менять тут нечего.

После бегства из лагеря Лжедмитрия Второго Марина Мнишек оставалась в Тушине. Она забрасывала письмами Сигизмунда Третьего, своего отца Юрия и римского папу, именовала себя в них царицей Московской, а короля – добрым братом, ждала, чем закончится дело с супругом, оказавшимся в Калуге. Только узнав достоверно, что его там хорошо встретили и к нему сбегаются казаки, Марина приняла важное и рискованное решение бежать из Тушина, где ее теперь сторожили. В ночь на 11 февраля 1610 года она в одежде стрельца и в меховой шапке, надвинутой на лоб, ускакала на коне из Тушина в сопровождении камеристки и пажа. Интересно, что она подалась сначала не в Калугу, а в Дмитров, где с польским войском стоял Ян-Петр Сапега, только что снявший осаду с Троице-Сергиева монастыря.

Марине не удалось договориться с ним. Он категорически не хотел отправляться в Калугу и соединяться там с ее супругом.

По дороге Марину догнал брат Станислав. – Умоляю, возвращайся в лагерь! – пылко попросил он горячо любимую сестру.

– Никогда, Станислав!

– Тогда сдайся на милость короля Сигизмунда.

– Чтобы вернуться нищенкой в Самбор, где меня никто не ждет?

– Ждут, Марина, отец и мать. Чего ты смеешься, сестра?

– Я не сказала тебе главного, брат.

– Ну так скажи сейчас.

– И скажу: я беременна.

– Ну и что, сестра?

– Кому нужен наследник московского престола в Самборе, брат?

– Кому нужен наследник престола здесь, в Смуту?

– Нужен уже сейчас, Станислав, или будет потребен.

– Ты всегда была затейница и авантюристка, сестра.

Они обнялись на прощание и разъехались в разные стороны.

Издали Станислав Мнишек услышал звонкий голос:

– Не поминай лихом, брат!