Вслед за Филаретом, явившим собой образ патриарха, смирившегося с Тушинским вором по мере своих слабых молитвенных сил, как-то микширующим низость и порочность Лжедмитрия Второго и его приспешников, вся церковь рванулась в тину этого лживого, разбойного и кровавого царства Смуты. Рядовые священники, архимандриты и епископы наперебой оспаривали милости главного вора, перебивали друг у друга церковные должности, почести, доходы, соперничали, подсиживали, клеветали и подставляли. Вследствие неурядиц, дрязг, скандалов, публичных торгов, жалоб тушинским думцам и самому Лжедмитрию Второму священники, архимандриты и епископы, принявшие власть главного самозванца, сменялись чуть ли не ежемесячно и ежеквартально в зависимости от веса своего сана и расположения к ним патриарха Филарета, максимально приближенного к тому негодяю, которого он радостно признал как истинного природного царя Дмитрия Ивановича.

Бунты, мятежи и зверства Смуты с крестоцелованием вору быстро разрушали государство, в котором все еще правил «полуцарь» Василий Шуйский. Разбойники, засевшие в Тушине, жаждали добычи, которой не могли дать им города и веси, дотла разоренные Смутой. Поэтому сильной приманкой для воров оказались монастыри. Ян-Петр Сапега и Александр Лисовский с ведома Лжедмитрия Второго решили завладеть Троице-Сергиевой лаврой, которая славилась своим огромным богатством не только в русской земле, но и далеко за ее пределами.

Шуйский заранее направил в монастырь стрелецкие и казачьи отряды воеводы Долгорукова и дворянина Голохвастова. Проведав о том, что Сапега и Лисовский с сильным войском идут к лавре, он выслал навстречу полякам еще одно войско, чтобы помешать им взять монастырь в осаду. Но поляки разбили его, захватили множество пленных.

Эта беда сильно повредила престижу злосчастного «полуцаря», на голову которого с каждым днем наваливались все более страшные беды и невзгоды Смуты, полыхавшей едва ли не на всей русской земле. Шуйский мучился: то казнил изменников, то миловал их. Он обращался к усердным молитвам, к лукавым советникам, а то и к разномастным гадальщикам. Мол, как же мне быть и что делать?.. Царь шарахался от жестких мер укрепления государства, рушившегося на его глазах, к самым мягким.

Иногда по утрам, после бурных ночей, проведенных с совсем молодой, двадцатидвухлетней женой, второй по счету, Марией Буйносовой-Ростовской, он выходил на Красное крыльцо своего дворца и обращался к своим мрачным подданным:

– Кто хочет мне служить, пусть смертным боем бьется с Тушинским вором, а кто не желает, пусть идет себе куда глаза глядят, хоть к тому же самозванцу. Я никого из вас не неволю.

Никто не смел отвечать «полуцарю», что не хочет служить ему.

Все по инерции клялись в верности:

– Мы с тобой, государь!

– Всегда с тобой, ни с кем более, царь великий!

– Только прикажи, и мы животы свои за тебя положим!

Но после шумных клятв и обещаний не изменять государю многие такие вот патриоты чуть ли не на следующий день могли сбежать к Тушинскому вору. Побывши там какое-то время, эти изменники несолоно хлебавши возвращались к «полуцарю», опять получали от него какое ни есть жалованье, а потом снова шли к «вору», за его наградами и почестями. Кроме явных перелетов были и такие лукавцы, которые оставались на службе у Шуйского, а своих сыновей и близких родичей отправляли в Тушино.

«Если воры все же возьмут Москву, нам будет легче. Ведь наша родня верно служит царю Дмитрию», – оправдывались эти умники перед самими собой или своими знакомцами.

Шаткость позиции стольного града была налицо, и ею бессмысленно было гордиться. Зато иноки и воины Троице-Сергиевой обители, словно в укор Москве с ее перелетами и осторожными лукавцами себе на уме, давали всей стране пример доблести, терпения и неколебимого мужества.

Уже 23 сентября 1608 года воеводы Лжедмитрия Второго Сапега и Лисовский стали под стенами обители и надолго осадили ее войском в двадцать с гаком тысяч человек. Тут были польские воины, донские и запорожские казаки, русские дворяне и холопы. Напрасно тушинские полководцы пытались склонить защитников Троицкой обители к сдаче и измене, обещали не только пощаду, но и награды от царя Дмитрия Ивановича.

С высоких стен лавры им неизменно отвечали одно и то же:

– Не прельстите нас ложной, тщетной лестью. Богатства всего мира не возьмем, соблюдем крестное целование, данное Господу нашему!

Да, были еще в Русской земле такие иноки и воины, которые помнили о присяге. Осажденные бодрились, видели смутные знаки Божьего милосердия и заступничества святого Сергия в том, что успешно отбивали приступы поляков, которые ни подкопами, ни пушечным огнем никак не могли разрушить каменные стены обители. Они стойко переносили болезни и голод. Доблестная оборона Троицкой обители продолжалась шестнадцать месяцев. Всем людям, населяющим многострадальную Русскую землю, был подан удивительный пример терпения, стойкости, невероятной мощи неколебимого духа.

«Полуцарь» оказался в безвыходном положении, ясно видел, что своими силами справиться с Тушинским вором он никак не сможет, и пошел на крайние меры – обратился за помощью к шведскому королю Карлу Девятому. Бездарный и лукавый Шуйский думал не о государственных интересах, а о собственной шкуре, когда заключал не самый выгодный для Москвы договор о немедленном предоставлении шведских наемников. Самым полезным и подходящим для России вариантом было бы вторжение шведских войск в Лифляндию и дальнейшее их продвижение внутрь Польши. На этот шаг король Карл Девятый решится позже, в 1621 году, а сейчас он согласился дать царю Шуйскому своих воинов за счет передачи ему некоторых русских северных земель.

По секретному договору от 23 февраля 1609 года Василий Шуйский уступал шведам город Корелу, где служил воеводой Василий Мосальский. За это он получал от короля Карла Девятого пятитысячный корпус наемников, шведов и немцев, под началом двадцатипятилетнего талантливого полководца Якоба Делагарди. Карл боялся, что Сигизмунд Третий сумеет воспользоваться страшной Смутой и ослаблением Москвы, за счет земель и войск Русского государства усилится настолько, что потом будет представлять собой самую реальную угрозу, сможет осуществить вторжение в Швецию. Затеяв военный союз со шведским королем, Шуйский, конечно, догадывался, что достойный ответ из Речи Посполитой прилетит очень скоро. Но что ему было делать в жестоком противостоянии с вором Лжедмитрием Вторым, как не рисковать головой и даже потерей независимости государства?

Поначалу все шло хорошо для Москвы. Скопин-Шуйский объединился в Новгороде со шведским войском Якоба Делагарди и задумал идти прямо на Москву, по пути освобождая города, занятые приспешниками Лжедмитрия Второго. После первой же победы над польско-тушинским войском под началом Зборовского под руку Василия Шуйского один за другим перешли Торопец, Холм, Великие Луки, Порхов, Орешек, Тверь. Потом были Калязин, Переславль, Александровская слобода…

Слава о победах юного Скопина-Шуйского, который в боевых делах крепко подружился с Делагарди, разносилась по всей Русской земле. Теперь народ стал смотреть на него с огромной надеждой, как на Божьего избранника, способного спасти Отечество от вражьей силы и внутренних изменников. С каждым днем росли уважение и доверие людей к нему, потому не по дням, а по часам увеличивались его воинские силы. К молодому полководцу шли новгородцы, смоляне, тверичи, ополченцы из Калязина и Александровской слободы.

Великие дела на Русской земле иной раз совершаются и в одиночку. Но куда больший размах они получают, когда их подхватывает народ, вдохновленный подвигами героя, которого любовь соплеменников возносит на звездную высоту, на самую грань немыслимого обожания.

Практически все то лучшее, живое, что еще не выгорело в пожаре Русской Смуты, сосредоточилось мало-помалу в личности Скопина-Шуйского. Более того, многие горячие головы уже подумывали, что этот даровитый, смелый и умелый полководец был бы куда более уместен на российском престоле, чем его злосчастный четвероюродный дядя Василий Шуйский. С таким вот везучим и талантливым человеком на троне Московское царство вполне могло бы преодолеть великую безнадегу, охватившую его.

Думный дворянин воевода Прокопий Ляпунов, слишком уж рьяный и нетерпеливый в своих видах на юного вождя нации, даже прислал к Скопину-Шуйскому посольство от всей Рязанской земли. Оно известило молодого полководца о том, что вся Русская земля хочет избрать его на царство. Мол, во всей стране нет более достойного и даровитого человека, чем он. Юный, но не по годам мудрый и принципиальный князь Скопин-Шуйский выказал сильное неудовольствие, яростное возмущение тем обстоятельством, что его таким вот негодным образом, ненавистным ему при всех обстоятельствах, приглашают на престол в обход вполне живого дяди.

Скопин-Шуйский с великим гневом разорвал призывную грамоту Прокопия Ляпунова, послал послов куда подальше, обвинил их в лукавстве и интригах против царя. Не захотел он запятнать свое имя нарушением присяги, желал такой неуступчивостью и принципиальностью доказать, что и без царского сана останется верноподданным своему Отечеству, сможет сослужить великую службу всей Русской земле, изгнать Смуту с ее просторов! А там уже видно будет.

Но к разговорам о том, что именно такой царь сейчас нужен Отечеству, внимательно прислушивались и Василий Шуйский в Москве, и патриарх Филарет в Тушине. У них были тайные мотивы для расправы с юным энергичным даровитым вождем нации, запросто могущим заменить пожилого бездетного царя. Оба они видели других, своих, кандидатов на престол в недалеком будущем.