И создал Господь Бог человека из праха земного,
и вдунул в лицо его дыхание жизни,
и стал человек душою живою.
Мы думаем, что наша история началась со встречи сперматозоида и яйцеклетки. Но начать её лучше с истории возникновения жизни как таковой.
Представьте себе Землю четыре или даже пять миллиардов лет назад: безжизненная планета с ядовитой атмосферой, грозовыми взрывами, жуткой радиацией и мощными потоками солнечного излучения. Безжизненная поверхность, покрытая кипящими океанами вулканической лавы. В общем, тихий ужас, но и неплохая химическая лаборатория.
Так что в первом акте, как предположил наш выдающийся соотечественник академик Александр Иванович Опарин, возникают лишь первые органические соединения на основе углерода[23]. Водород, метан, аммиак, грозовые электрические разряды – и вуаля!
Эти органические соединения образовали так называемый первичный бульон, в котором появились «коацерватные капли». Их особенность заключалась избирательном отношении к другим химическим веществам: часть из них могли проникнуть внутрь коацерватной капли, а другие – нет.
Представьте, что мы капнули немного чернил в стакан с водой: перемешиваем – и как будто ничего не было. С растительным маслом так не получится – вода его вытолкнет, а на поверхности образуется отдельная жировая капля.
Так вот жизнь началась точно так же – с «капли», которая смогла, образно говоря, «кушать», а от результатов своего «пищеварения» избавляться. В результате «капля» химически усложнялась и превратилась в первичную биологическую клетку.
Эти первичные клетки научились с помощью нуклеиновых кислот кодировать (запоминать) информацию, полезную для поддержания их внутренней целостности. Так три миллиарда лет назад возникли первые фотосинтезирующие организмы.
Ещё через миллиард лет появились организмы, которые научились создавать «банк данных» в своём ядре – протокариоты. И ещё полмиллиарда лет потребовалось, чтобы на Земле появились первые эукариоты, давшие начало грибам, растениям и животным.
Впрочем, дальнейшие зигзаги эволюции мы пропустим. Мне просто было важно показать, что мы возникли, как говорится, «из глины». Впрочем, мы не только из неё возникли, мы из неё и состоим…
Примерно 65% нашей массы тела приходится на кислород. Ещё 18% – это углерод, без которого были бы невозможны белки, углеводы, липиды и нуклеиновые кислоты. 10% – водород, около 3% – азот, важный для аминокислот, которые, в частности, формируют наше ДНК.
В остатке: 1,5% – кальций, 1% – фосфор, около 0,4% – калий, 0,3% – сера, по 0,2% – натрий и хлор, 0,1% – магний. Ну и по мелочи – железо, цинк, медь, йод, марганец, молибден, кобальт и т. д. Все они нужны для обеспечения биохимических процессов, поддерживающих в нас жизнь.
И да, это вы. И я, и кто-либо другой. Но понятно, что мы не ощущаем себя химической фабрикой. Мы ощущаем себя той самой каплей. Каплей, которая отделена от окружающего мира своего рода границей.
Впрочем, граница – лишь кажущаяся.
Подлинное чудо жизни в том, что она способна создавать саму себя. Два выдающихся биолога и мыслителя Умберто Матурана и Франсиско Варела объяснили этот феномен с помощью специального термина – «аутопоэзис»[24].
По-русски аутопоэзис – это самосоздание[25]. Суть в том, что живые системы – это самонастраивающиеся структуры, которые своими действиями непрерывно создают и поддерживают собственные границы и какой-то порядок внутри себя.
Представьте, что каждая клетка в вашем теле – какой-нибудь эритроцит, клетка печени, кожи или эпителий в кишечнике – это целая фабрика. Она не только выполняет предписанные ей задачи, но и постоянно обустраивает и чинит саму себя.
Именно это поддержание границ, внутренних структур, которые отличают данную клетку от всего остального мира, и есть аутопоэзис. Однако не спешите с выводами! Эти «границы» на самом деле условны.
Может ли клетка существовать сама по себе, вне таких внешних факторов, как температура, давление, химических веществ, свет, вне физических законов? Нет конечно. Внешняя среда – это не просто фон для её жизни, а неотъемлемая её часть. Без этих условий ни одна клетка не сможет существовать, ни один организм не сможет поддерживать свою целостность.
И точно так же ни один из нас – ни на уровне организма, ни на уровне своей психики, а тем более на уровне личности, сознания, своего «я» – не сможет существовать без сложноорганизованной, разноуровневой «внешней» среды.
Средовые факторы только кажутся нам «внешними» по отношению к любой рассматриваемой живой системе. На деле – они условие самой возможности нашего существования. Мы не просто существуем в этом мире, это он дал нам существовать.
Так что границы, которые мы выстраиваем, чтобы отделить себя от мира, лишь проекция нашей потребности в автономии. Это иллюзия, поддерживаемая непрерывным обменом с окружающим нас миром. Что наша автономия без него?
Да, наши границы – это области контакта, то есть не барьеры, а в лучшем случае пороги. Пороги, через которые постоянно текут потоки веществ, энергии и информации. Наше «я», как и наш организм, определяется взаимодействием с окружающим миром.
Просто у нашего «я» и у нашего организма разные «внешние миры», в чём мы очень скоро сможем убедиться.
Наше «я» формировалось не в чистом поле. Оно возникло в нашем организме, проросло из него. Нам только кажется, что ребёнок – это маленький взрослый. На деле же это существо, которому ещё не только предстоит стать взрослым, но и просто обрести человечность.
Все, кто держал новорождённого, знают это удивительное ощущение – комка жизни в твоих руках. И хотя младенцу к этому моменту уже девять месяцев жизни, он – голый, со свисающей пуповиной, остатками околоплодной жидкости на теле – является, по сути, пока лишь будущим человеком.
Он ещё ничего не знает о мире, в который он вброшен. Он не только не понимает его, он его даже не видит. Перед его глазами лишь вспышки света, непривычно громкие звуки и боль в каждой клеточке его крошечного тела.
Рождение не зря знаменуется истошным младенческим криком – это одно из самых травматичных событий нашей жизни. Но фокус в том, что мы о нём просто не помним. А если не помним, то его вроде как и не было вовсе.
Мы не помним себя не только до своего рождения, но и до своего зачатия.
И удивительно, что нас почему-то совсем не пугает то, что когда-то мы уже не существовали: нас «отродясь не было» всего лишь несколько десятилетий назад! Нас пугает будущее «небытие», но точно такое же прошлое не вызывает у нас хоть сколько-то неприятных чувств.
Почему человек боится своей смерти, но не прошлого своего небытия? В сущности же они ничем не отличаются друг от друга: что вас не было сто лет назад, что вас не будет через сто лет – в чём разница?
Разница в том, что сейчас у вас есть «я», и именно его вы боитесь потерять.
Смерть пугает нас не болью – большинство из нас даже не поймут, что умерли. Скорее всего, если верить статистике, случится это с нами во сне или в беспамятстве от какой-то болезни. В общем, мы не поймём.
Смерть пугает нас небытием нашего «я». И даже та боль, которую мы испытываем время от времени сейчас, воспринимается нами зачастую с таким ужасом именно потому, что за ней стоит тень смерти. Как её предчувствие уничтожения «я».
Так что, возможно, мы не так уж и неправы, думая, что никакой особой трагедии в рождении нет – ну прижало, чуть не раздавило, ну не хватало кислорода, гипоксия… Мы рождаемся с незаросшими костями черепа, чтобы он мог смяться, пока головка плода идёт по родовым путям.
«Но ничего же страшного!» – думаем взрослые мы. Вот сейчас мы дадим ему мамину грудь… Он попробует её пригубить, у него ничего не получится, и он успокоится и уснёт. Так в целом и самая страшная боль – так, ничего, пустяк. Как только отпустит, так и хорошо.
Задумайтесь, насколько странно это звучит. Но такова правда.
ИСТОРИЯ РОЖДЕНИЯ
Сейчас это уже самая настоящая история… Но когда-то, в 60-х годах прошлого века, чешский психиатр Станислав Гроф вдохновился концепцией архетипов Карла Юнга и применил не запрещённый ещё тогда галлюциногенный препарат для психоаналитического лечения своих пациентов[26].
На основе тысяч галлюцинозов, которые пережили его пациенты, С. Гроф создал целое направление психотерапии – трансперсональную психологию. Конечно, в его теории много домыслов и мало конкретики, но символично, что раз за разом он обнаруживал в переживаниях пациентов один и тот же, универсальный психологический паттерн.
И этот паттерн – последовательность, как их назвал С. Гроф, «базовых перинатальных матриц» – представляет собой всё драматическое таинство нашего рождения.
Погружение в галлюциноз начинается с первой базовой перинатальной матрицы (БПМ-I): это состояние радостного покоя, своеобразного «рая», когда плод и его мама существуют в абсолютном единстве.
Но уже на уровне этой базовой матрицы человек может испытывать сдавливание, тяжесть, болезненные состояния, словно бы нехватку чего-то. И в самом деле, наша жизнь в чреве матери не была безоблачной…
Наши мамы переживали, могли чем-то болеть, сталкиваться со стрессами, с кем-то ссорились, возможно, тревожились, раздумывали о своеовременности своей беременности и т. д. и т. п.
При этом наши с мамой организмы представляли собой единую систему – мы не могли ни есть, ни пить, ни дышать. Все питательные вещества мы получили из материнской крови. С ними до нас докатывались и все её гормональные реакции стресса, усталости. Мы чувствовали отголоски её внутреннего состояния, её переживаний, её боли.
Станислав Гроф считал, что у желанных детей и при здоровом течении беременности формируется хороший потенциал психики. Если же мама ребёнка страдала, то эта её боль словно бы записывалась нам на подкорку.
Конечно, это не может быть правдой – бо́льшую часть беременности мозг ребёнка ещё только формируется и вряд ли может что-то в себя «записать». Но как показывают современные данные, психологическое состояние матери может существенно влиять на реализацию тех или иных генетических программ ребёнка.
Всё зависит от того, какие органы в данный момент у ребёнка созревают:
• одно дело, когда какой-то отдел мозга младенца формируется, когда мама ребёнка находится в стрессе, а в её крови полно кортизола;
• другое – когда формирование этого же отдела совпадает по времени с моментом радости и спокойствия матери, а в её крови и, соответственно, в крови ребёнка сплошные эндорфины с окситоцинами.
Так или иначе, после первой базовой перинатальной матрицы наступает очередь второй (БПМ-II). По С. Грофу, это матрица переживаний от первых родовых схваток до раскрытия шейки матки – его пациент погружается всё глубже в свой галлюциноз, где испытывает чувство напряжённого противостояния и борьбы.
В родах период схваток, как известно, может быть достаточно длительным – не месяцы, конечно, но долгие часы. И всё это время ещё нерождённый младенец испытывает не только давление, но и нехватку кислорода, питательных веществ.
Плод инстинктивно вырабатывает гормоны, которые призваны приостановить схватки, умиротворить возникающее напряжение. Но одновременно с этим организм мамы, объятой страхом перед предстоящими родами, напротив, воздействует на плод гормонами стресса, которые ускоряют роды.
Вот почему С. Гроф считал, что вторая базовая перинатальная матрица формирует у ребёнка будущее ощущение, «роль жертвы», не способной противостоять внешним силам. И неважно, идёт ли речь о физическом или психологическом насилии, но и о «насилии» жизненных обстоятельств.
Так или иначе, в этом противоборстве организм матери – Великой Матери, как сказал бы, наверное, Карл Юнг, – с неизбежностью побеждает, сам или с помощью медицинской стимуляции.
Как, в свою очередь, говорил Иван Петрович Павлов, анализируя свои экспериментальные неврозы: не существует «психического типа нервной деятельности», который мог бы выдержать любое давление.
В уже сознательном возрасте, если верить С. Грофу, эти последствия второй матрицы проявляются обидой и гневом, а также страхами замкнутого пространства и чувством беспомощности. В галлюцинозе пациенты Грофа ощущали себя на этой фазе заключёнными или грешниками, попавшими в ад.
Дальше следует третья – крайне драматическая – базовая перинатальная матрица (БПМ-III): в родах – это прохождение ребёнка по родовым путям, а с точки зрения трансперсональной психологии – это первый опыт сознательного преодоления.
Здесь ребёнок уже не просто испытывает кислородный голод, он переживает фактическую асфиксию, удушье. Его тело сдавлено до предела, а огромный мышечный поршень диафрагмы, пока его мама тужится, буквально втискивает его через шейку матки во влагалище.
Станислав Гроф считал взрослыми эквивалентами этой фазы – половую гиперчувствительность, садомазохизм, с одной стороны, и стойкость жизненной позиции – с другой. Если мама помогла младенцу быстрее пережить эту фазу, он не будет страдать от одиночества и чувства несостоятельности, если нет – то он будет патологически бояться предательства.
Наконец, наступает черёд четвёртой матрицы (БПМ-IV), которая приносит чувство освобождения. Но вместе с тем это и чувство тотального разрыва: ребёнок появляется на свет в абсолютно чуждом ему, незнакомом мире.
Он теперь один на один с ним – даже дышать он должен теперь сам. Он словно рыба, выброшенная на берег обезумевшей морской стихией, – ему холодно, он хватает ртом воздух, он словно бы умирает.
Хотя на самом деле его жизнь только началась. Это смерть и одновременно рождение – архетипичный образ всех мировых религий и знаменитого «пути героя», который Джозеф Кэмпбелл, вдохновившись тем же К. Юнгом, описал в своём знаменитом «Герое с тысячей лиц».
Впрочем, теперь путь подлинный, свой собственный «путь героя» ему только предстоит пройти.