Если у человека есть мужество, необходимое для нарушения границ, – можно считать, что он состоялся.

В своей новой книге «Nexus: Краткая история информационных сетей от каменного века до искусственного интеллекта» Юваль Ной Харари[151], по сути, говорит о неминуемой гибели нашей цивилизации.

Лучший исход, как он его видит, в создании тех «цивилизационных анклавов», управляемых разными искусственными интеллектами, о чём я писал за два года до этого в книге «Дух времени. Введение в Третью мировую войну».

Но это только верхний уровень наблюдаемых нами трансформаций. Проблема же, на мой взгляд, не в геополитике и цивилизации. Всё это, конечно, имеет большое значение, но происходит на другом уровне организации нашего мира и лишь косвенно касается нас с вами.

Однако есть и наш собственный уровень – личный. Здесь же «лучший исход» – сам по себе – не просматривается. Искусственный интеллект неизбежно станет новой формой управления, а мы превратимся в биообъекты, обслуживающие систему, которые её же и создали (до того момента, конечно, пока эти системы за счёт развития роботизации не выйдут на полное самообеспечение, что случится достаточно быстро).

Так или иначе мы вольёмся в большой «организм» нового типа, станем частью гигантской машины, прямо или косвенно подключённой к суперкомпьютеру. Какой будет наша роль в этом «новом дивном мире»? Думаю, что подавляющее большинство, живущее прежней жизнью своих индивидуальных, сужающихся под информационным давлением МИФов, даже не заметит, что что-то в их жизни существенно поменялось.

С другой стороны, есть в этом и свои несомненные плюсы. По крайней мере, появление нового разума на нашей планете заставит нас наконец задуматься: а что это вообще значит – быть человеком? Прежде нам казалось это чем-то самоочевидным, но искусственный интеллект обнаруживает всю нищету своих психологических знаний.

Разогнать возможности искусственного интеллекта, как оказалось, труда особого не представляет – дело лишь в технических мощностях. Если они доступны, то он творит настоящие чудеса. Однако проблема в том, что мы не можем его обучить понимать нас. Об этом мало говорят, но это действительный факт.

Для того чтобы объяснить искусственному интеллекту, с кем он имеет дело, мы должны рассказать ему о самих себе. Но тут вдруг оказывается, что мы не знаем, как это сделать. Он для нас тот самый инопланетянин, который, имея, казалось бы, всю информацию о нас, не может понять, кто мы. Он не может построить модель человека, как мы строим модели других людей в своих головах, а мы не можем ему объяснить, как это сделать.

Как будто бы всё, что мы можем сказать о себе, – это как-то себя описать. Но все наши объяснения самих себя словно идут по касательной. Мы рисуем контур человека, но не то, что он собой представляет на самом деле, изнутри.

Для искусственного интеллекта мы – что-то вроде кантовской «вещи в себе»: понятно, что мы какие-то есть, можно наблюдать наши проявления, но что мы в себе самих – это загадка. Но это загадка, прежде всего, для нас, ведь это мы не можем искусственному интеллекту о себе рассказать.

Нам интуитивно понятны другие люди – они сделаны из такого же нейрофизиологического «теста», они живут в таком же, по сути, МИФе, что и мы сами. Но всё это не является нашим осознанным знанием: мы не можем вынести его наружу – представить, так сказать, на чьё-то обозрение.

Всю свою историю мы занимались тем, что изучали внешний мир. Но стоило нам заговорить о самих себе, как мы, что называется, «поплыли».

Начиная с Платона, переходим на образы – рассказываем мифы об андрогинах, пещере, колеснице души и пишем романы. Начиная с Аристотеля, мы создаём абстрактные классификации типов, характеристик, личностных черт. Современная философия и психология занимаются тем же самым – мы всё ещё описываем следы человека в реальности, но не его самого.

В этом нет ничего удивительного: мы подобны глазу, который не видит себя самого. Мы можем нарисовать свой глаз, создать модель его внутреннего устройства, можем проанализировать работу зрительной коры, но по этой инструкции мы не можем увидеть свой глаз, только его модель.

Может ли глаз видеть себя в процессе его собственного действия, а не в отражении или на абстрактной схеме? Нет, не может. И мы точно так же – вроде бы всё про себя знаем, но не знаем себя.

Вот почему нам необходим подлинно новый взгляд на человека, который начинается с осознания иллюзорности собственно «я», а также МИФа, который является его множественным отражением.

Чтобы понять себя, мы, прежде всего, должны понять природу своего мышления. И это не может не удивить… Мысль, объясняет нам Лев Семёнович Выготский, начинается там, где мы наталкиваемся на препятствие[152]: мысли нужно за что-то зацепиться, споткнуться, чтобы начать свою работу.

В самом деле, разве была бы вообще возможна мысль, если бы мы не встречали препятствий на своём пути? Но что эти препятствия, как не страдания, которые мы пытаемся таким образом преодолеть?

Наше страдание, иначе говоря, является в каком-то смысле оборотной стороной мышления. Мы порождаем целый мир сущностей, пытаясь избавить себя от страданий, но перехитрить действительный мир нам не удаётся: МИФ, рождённый нами, становится дурной бесконечностью страдания.

Неживая природа не знает границ – это континуум вещества, которое преобразовывается и трансформируется под действием общего закона. Тут нет препятствий, нет границы, нет индивидуальности отдельного организма, тем более страдающего «я».

От кванта света, излучаемого Солнцем, до мельчайшей песчинки на берегу Эгейского моря, до любой окаменелости на его дне – это единый континуум. Однако всякое выделение перечисленных «единиц» – квант, песчинка, берег, окаменелость, дно – это «сущности» нашего МИФа.

Мы создаём это разделение, которого на самом деле нет. Хотя живое вроде бы и определяется нами через наличие границы, мы с вами уже выяснили, что эти «границы» на самом деле лишь переходы. Но мы проводим границу, определяем «внешнюю» и «внутреннюю» среду, и всякий раз это разделение порождает страдание.

Эта логика разделения продолжает работать и дальше: человек и его социальная среда – семья, друзья и недруги, рабочий коллектив, мировоззренческие системы и культурные общности, политические партии, гражданство, языковая культура, этническая и расовая принадлежность и т. д.

Куда бы мы ни направили свой взор, мы везде видим границы, возникающие для защиты «внутренней» среды от «внешней»:

• желая избавиться от страдания, мы развиваем своё знание, обрекая себя на новое страдание;

• рост страдания ведёт к новым усложнениям системы, увеличивается количество и разнообразие «сред»;

• возникающие благодаря этому новые границы, разделяющие эти вновь образуемые сущности, приводят к росту страдания.

«И предал я сердце моё тому, – говорит Екклезиаст, – чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познание, умножает скорбь» [Еккл. 1:17–18].

Мы можем думать, следуя примитивному пониманию, например, буддийской философии, что проблема страдания в наличии у нас желаний, но «желания» – это лишь следствие нашего внутреннего усложнения. «Желания» – лишь производные границы. И чем сложнее система, тем больше у неё границ и больше «желаний», а потому – и страдания.

Вот почему глубоко понятый буддизм – это состояние «не ума», то есть состояние неразличения границ, по этой же причине духовное просветление определяется здесь исключительно через отрицание[153].

Мышление должно было минимизировать наше страдание, но становится его источником. В самой основе мышления лежит установление границ. Вот три ключевых механизма мышления:

• «дифференцировка» – то есть обнаружение сходств и выявление различий;

• «анатомирование» – то есть, буквально расчленение и воссоединение;

• «концептуализация (обобщение – конкретизация)[154].

В каждом случае – появление новых границ! Странно ли, что именно благодаря мышлению мы стали осознавать своё страдание?

Именно страдание оказывается той ключевой, поворотной точкой, с которой начинается мышление, – мы «наталкиваемся на препятствие». И именно подлинное мышление – мышление перед лицом неопределённости – содержит в себе путь освобождения от страдания.

Но речь не идёт о формальном, академическом, философском мышлении. Неслучайно Людвиг Витгенштейн из сокровенной глубины своего страдания требует отказа от такой философии, потому что вся она лишь порождение «языковых игр»[155].

Мы заигрались в «языковые игры»: мы всюду ищем границы, отделяя одно от другого. Но ведь так просто посмотреть вокруг и попытаться найти границу. Где она? Оглянитесь… Вы не найдёте её. Вы знаете, где ваша мысль начинается, а где заканчивается? У вас нет ответа.

Чего мы боимся, защищая своё «я» и невротично определяя его пределы? Да и есть ли они вообще? Духовные учителя учат нас абсолютному принятию. Но может быть, речь об ином – не о принятии отличного, а об обретении утраченного – отторгнутого нами от нас же самих мира?

Неудивительно, что нам нечего сказать искусственному интеллекту о самих себе. Мы можем описать только контуры, границы себя, свои проявления, но мы так и не научились говорить о себе. Может быть, дело в том, что нас самих нет? Или может быть, в том, что мы не знаем себя?

Установлением собственной границы мы словно бы отрезаем себя от мира… Но как это возможно? Где бы мы в таком случае оказались?

Нет, мы не отделены от мира, а лишь думаем, что отделены, но это лишь иллюзия, такая же, как и наше «я». Когда же мы осознаем иллюзорность нашего «я», где расположится наша граница? Границы исчезнут, а с ними – наши страх и страдание.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ

Великая рационализирующая сила мышления, рождённая Новым временем, проделала невероятную петлю. Благодаря Фрэнсису Бэкону[156] и Рене Декарту[157] мы разделили мир – на себя-мыслящих, с одной стороны, и самих себя, мыслящих своё мышление, – с другой.

Бенедикт Спиноза попытался было снять эти границы в своей «Этике»[158]. Он показал, что нет границ под тем действительным, что скрывается за словами «Бог», «материя», «природа», «Дух». Однако как нам оперировать таким единством? Оно совершенно не функционально с рациональной точки зрения.

Так что рационализация в декартовском духе с её «психофизиологической» границей продолжила своё триумфальное шествие. Это способствовало научно-техническому прогрессу, который опять-таки должен был минимизировать страдание, но произвёл лишь новые границы, что привело к экспоненциальному росту страдания.

Конечно, мы же решили, что мы можем всё перебороть – справиться с голодом и болезнями, защититься от врагов и т. д. Сама эта мысль о том, что страдание можно победить, производила ещё больше и больше страданий – революции, войны, экономические кризисы, культурные и цивилизационные катастрофы.

Возникали новые точки напряжения, или, как говорят философы, новые темы для проблематизации. Например, власть и системы надзора, психиатрия и сексуальность – всё, что наглядно показал нам Мишель Фуко[159]. И чем глубже мы разрабатывали отдельные отрасли знания, тем больше страдания мы порождали. Однако и оставить эти разрастающиеся разграничения у нас не было никакой возможности – они оказались в самой основе производства нашей субъективности и общества как такового[160].

В середине ХХ века философия уже отчётливо ощущала, что всё это плохо закончится…

Так называемая «критическая теория» Франкфуртской школы – Макса Хоркхаймера[161], Теодора Адорно[162] и других мыслителей – объявила чуть ли не крестовый поход против всех существующих социальных систем и систем знаний.

Однако все попытки «освобождения» от прежних оков приводили лишь к возникновению новых границ: марксизм, психоанализ, постструктурализм, феминизм, мультикультурализм, постколониализм, борьба меньшинств за свои права – всё это заканчивалось новыми страданиями.

Постмодерн, со стороны французской философии, попробовал пойти обратным путём – довести до абсурда всякие различения. В культовой работе Жиля Делёза «Различие и повторение» мы находим полное отрицание всякой тождественности чего-либо чему-либо – всё различается и повторяется снова и снова[163].

Это приводит к предельной инфляции границ: их уничтожение стало происходить не через устранение или снятие, а посредством перепроизводства и естественного в такой ситуации обесценивания.

Именно это привело к смерти метанарративов, прежних иерархий и «дисциплинарного общества»[164]. На место идеологий пришли мнения и оценки, деполитизация и «конец истории»[165]. Наука пошла по пути узкой специализации, а информационное пространство превратилось в гомон социальных сетей и эксцессов «новой власти»[166].

Всякая точка пространства, в которой проявляет себя субъект, стала местом его суверенности, отличности, границы, а потому вся система в целом превратилась в гул голосов, где из-за этой различности потерялась всякая различимость.

Собственно, всё это и вылилось сейчас в «состояние метамодерна» с его абсолютной бесплотной трансгрессией всего и вся – флюидным, ни обязывающим ни к чему перетеканием из одного в другое[167].

Создавая эту инфляцию индивидуальных границ в идеологическом поле, интеллектуалы от философии столкнулись с ответом системы – они перестали быть ей интересны. Вот к чему привела попытка снять проблему, которой не было, но которая общими усилиями интеллектуалов была возведена в высшую степень. В каком-то смысле наша рациональная до мозга костей цивилизация совершила самоубийство по формуле – reductio ad absurdum, или «доведение до абсурда».

Зачастую, чтобы понять несостоятельность чего-либо, нам надо дойти до конца, до финала, до окончательной и последней точки. И именно критическое мышление как инструмент познания позволило нам довести эффективность нашей цивилизации до предела и создать в конечном итоге искусственный интеллект.

Что ж, дело сделано, а теперь давайте обернёмся и посмотрим, что мы натворили. Где в этом новом дивном мире место счастливому человеку? Что за безумие должно охватить его, чтобы он стал вдруг в этом мире счастлив?