Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.
Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
https://vk.com/club10897246
BAR "EXTREME HORROR" 18+
https://vk.com/club149945915
Городок где-то на Среднем Западе. Ты знаешь его название. Ты был здесь рожден.
Сейчас Хэллоуин, 1963 год... и тьма наступает. Все как обычно. Тут и главная улица, старая кирпичная церковь на городской площади, кинотеатр – в этом году крутят фильмы с Винсентом Прайсом два по цене одного. И за всем этим дорога, которая ведет из города. На улице все черное, подобно лакричной конфете под октябрьским небом, черно, как ночью, что является предвестницей долгих зимних ночей, которые последуют за ней, черно, как маленький городишко, который ты оставляешь позади.
Дорога сужается, по мере приближения к задворкам. Она не вьется. Она подобна запланированному пути побега, который разбивает пополам море квартальных участков, густо засаженных летней кукурузой.
Но сейчас не лето. Как я говорил, сейчас Хэллоуин.
Вся кукуруза была собрана, высушена и съедена.
Все эти стебли мертвые, увядшие, высохшие.
В большинстве мест, те стебли скосили бы уже очень давно. Но только не здесь, не в этом городе. Ты это помнишь. Жатва кукурузы здесь проходит вручную. Мальчишки, которые проживают здесь проводят в основном свое время за работой под палящим солнцем, которое не всегда хочет уходить в закат. И как только мальчики достаточно покрываются загаром, а все початки собраны, эти стебли остаются умирать привязанные корнями к земле. Их никто не косит до первого дня ноября. До этого времени их тихие ряды это просто дом для тех, кто не прочь жить среди смерти. Крысы, змеи, лягушки... существа, которые бегут наутек, с первыми проблесками утреннего света, либо умирают под лезвиями циркулярных пил, которые собирают все: землю, плоть, без разбора.
Ну да. Так здесь это и работает. В этих полях есть вещи, которые по праву, должны будут умереть к завтрашнему утру. И одна из этих вещей сейчас весит на шесте, который упирается глубоко в чернозем. Зеленые ростки вьются через разодранную одежду, которая прибита к шесту и его пересеченью. Подобно сухожилиям, они обволакивают ноги в потрепанных джинсах, изгибаются как искалеченный хребет сквозь потрепанную джинсовую куртку. Округлые листья висят на этих отростках, подобно органам, которые питаются из сосудов, а из сердцевины этих листьев прорастают зеленые усики; и ростки, и листья, и усики покрыли все одеяние вместе с руками, которые продеты в это одеяние.
Толстый росток проходит через ворот крутки, следуя за последними несколькими дюймами занозистого шеста, похожего на позвоночник, расширяющийся в грубый стебель, который уходит корнями в то, что болтается на макушке шеста.
То, что на макушке, оно тяжелое, оранжевое и спелое.
То, что на макушке, это тыква.
Послеполуденное солнце задерживается на поверхности тыквы, а затем солнце уходит. Ни один ветерок не шелестит сухими стеблями; ни один ветерок не шелестит изодранной одеждой существа, свисающего с шеста. Лакричная дорога пуста, тиха и неподвижна. Ни одна машина не въезжает в город и не выезжает из него.
Так продолжается долгое время. Затем наступает темнота.
Подъезжает машина. Хлопает дверь. Шаги на кукурузном поле - звук шагов человека, продирающегося сквозь ломкие стебли. Тесак, который он держит в руке, поблескивает в лучах восходящей луны, а затем лезвие чернеет, когда мужчина низко наклоняется.
У основания шеста растут переплетенные лозы и молодые ползучие растения. Острое лезвие мужчины срезает все. Затем он принимается за работу с молотком-гвоздодером. Ржавые гвозди со скрежетом выскальзывают из старого дерева. Изодранная нога выскальзывает и освобождается... затем другая... а затем и изодранная рука...
Нечто, что они зовут "Зубастым Джеком" падает на землю.
Но ты уже знаешь о нем. Все-таки ты вырос здесь. Для тебя тут не осталось никаких тайн. Ты знаешь всю историю также, как и я.
Пит МакКормик тоже знает историю... во всяком случае часть истории. Питу только исполнилось шестнадцать. Он жил в этом городе всю свою жизнь, но ему так и не удалось вписаться в местное окружение. А последний год был особенно сложным. Его мама умерла от рака прошлой зимой, а его папаша пропил работу на зернохранилище, грядущей весной. Уже в этом маленьком предложении достаточно неудач, чтобы свести с ума кого-угодно.
Вообще, не то чтобы здесь стены никогда не сужались вокруг Пита, просто последнее время они стали сковывать его плечи, как будто его сдавило прессом. Он попадал в неприятности пару раз и его даже принимала полиция – старый добрый офицер Рикс в своем сияющем черно-белом "Додже". Если ты попался впервые, тебе прочтут лекцию. Во второй раз, тут ты уже получишь дубинкой по почкам. Пит приходит домой весь в синяках, несколько дней ссыт кровью. Он ждет, что его старик вернет его в строй, как сделал бы это до того, как весь их мир рухнул в тартарары, может быть пока отец вбивает в него разум, кусок этого нравоучения даже получит этот ублюдок Рикс. Но его отец не произносит ни слова, и Пит думает: Что ж, похоже, ты наконец-то сам по себе, чувак, и что ты собираешься с этим делать?
Для Пита это первичный звоночек к действию. Раз и навсегда, он решает, что ему не особо важен его родной городок морковных грядок. Что ему не нравится вся эта кукуруза. Не нравится вся эта тишина. И он чертовски уверен, что ему не нравится офицер Рикс.
Может быть он также не очень-то и без ума от своего отца. Идет лето, и его старик прикладывается к бутылке довольно стабильно. Возможно, он заметил изменения в своем сыне, потому что начал рассказывать истории – внезапно, оказалось, что он просто переполнен историями.
- Мы скоро встанем на ноги Пит. Они зовут меня обратно на работу в зернохранилище, потому что это пустоголовый Кирби все запорол.
Эта история становится одной из любимых Пита. Сразу после:
- Я собираюсь завязать пить, сынок. Ради тебя и твоей сестры. Обещаю, я скоро завяжу.
Как будто у старика рыба на крючке, и он пытается подсечь ее словами. Но Пит устает это слушать. Он достаточно умен, чтобы понимать, что толку в этих словах нет, если только эти слова не идут по тяжелой дороге правды. И, разумеется, он может понять, что здесь происходит. Разумеется, та дубинка, которой жизнь наградила его старика, по сравнению с крепким куском дуба, который использовал на Пите офицер Рикс, выглядит как зубочистка. Но понимание всего этого нисколько не облегчает выслушивание несбыточных мечтаний его старика.
И вот, чем оборачиваются слова отца. Босс на зернохранилище ни разу так и не позвонил, а старик так и не прекратил пить, ну, и дела не стали лучше с того момента. Все просто продолжало становиться хуже. По мере того, как проходит лето, Пит ловит себя на том, что часто мечтает о лакричной дороге, которая ведет из города. Он гадает, каково это будет жить где-то в другом месте... далеко отсюда... сам по себе. И вскоре, этот путь выводит историю на новый виток, потому что – эй – сейчас сентябрь, и самое время людям взяться за ту безумную историю, которую все здесь плетут в это время года.
Пит перехватывает какие-то слухи тут и там в городишке. Первый - от пары игроков в футбол, которые ждут, когда их "площадки" на головах подравняют в парикмахерской, позже - от кучки парней, которые стоят в очереди в кинотеатр в горячий субботний вечер. И довольно скоро истории набирают обороты и добираются уже и до школы. Повторю, Пит слышит лишь обрывки – в туалете за гаражами, где ребят тайком покуривают сигареты, в классе для наказаний, - но, разумеется, это довольно безумные вещи, но самое безумное, что все эти обрывки имеют практически общую тему, и этот обычный факт заставляет Пита думать, что это тот редкий случай, когда история проделала путь от костра на улицы.
- Достал биту. Абсолютно новенький слагер из Луисвилла.
- Это не то, что тебе нужно. Слишком сложно махать битой, когда ты бежишь, а ты все равно и так слишком медленный. Ты только на свой мамон посмотри, который у тебя над ремнем болтается. Ты мою прабабку-то догнать не сможешь, которая свою задницу на инвалидке с проколотыми шинами в гору тащит, даже если бы от этого твоя жизнь зависела.
- Мне не надо твою прабабку догонять дебил. Мне вообще никого догонять не надо. Все, что мне потребуется - это засесть в нужном месте. Пусть мои пустоголовые кузены кого-то ловят. Они загонят этого неудачника в какую-нибудь подворотню, a там уже буду ждать я, готовый к своей доле.
- Шансы велики. Ты проведешь Hочь Гона болтаясь в какой-то убогой подворотне. Ты с тем же успехом можешь там обосноваться на чертов год.
- Не-не. Это вы пацаны останетесь болтаться в этом придурочном городе еще на год, не я. Я же прибью цепь на каркас своего бампера, чтобы он кошмары вызывал, и смоюсь за линию еще до того, как ты поссать пойдешь с утра.
Этот разговор Пит обдумывал последние несколько дней, сопоставляя все истории, которые он слышал. Складывая все в одну сторону, затем в другую, чтобы прикинуть, может ли он избежать этого безумного озадаченного выражения лица.
Но постойте, у Пита совсем недавно было полно времени, чтобы обдумать все эти вещи. Потому что сейчас практически конец октября, и его отец запер его в спальне на последние пять дней. Здесь нечего есть. Только вода, для питья и – ну, когда его папаша чувствует себя особенно щедрым – может стакан апельсинового сока, который на вкус далеко не свежевыжатый. Тебе нужна была достаточно веская возможность, чтобы стать верующим, ну так, ни в чем себе не отказывай. Попробуй утолить пятидневный голод небольшим количеством апельсинового сока, который на вкус, как чашка льда из морозильника, при том, что этот вкус ты ничем не можешь сбить, кроме как отвлечься от него кучей мыслей, которые роятся у тебя в голове последние дни.
Но даже не смотря на все эти разжевывания внутри его головы, Пит с трудом продался тем историям, которые он слышал. Нет, разумеется, той части историй про детишек, которые творят дичь, вооруженные битами и вилами в ночь Хэллоуина, он вполне мог поверить. После того, как он пересекся с офицером Риксом, его уверенность в том, что его захудалый городок способен породить подобные гадкие пляски, укрепилась. Но ту часть – ту жуткую часть – Пит не был уверен, что был готов принять на всю серьезность.
И ты ведь не можешь его за это винить, так ведь? Я имею в виду, задумайся. Помнишь, ты был просто маленьким ребенком, когда впервые увидел, что твоего старшего брата заперли на пять дней и ночей в течение последней недели октября? Помнишь, ты тогда впервые услышал, что все это делается, из-за того, что все это имеет какое-то отношение к пугалу с тыквой на голове, которое бегает повсюду в ночь Хэллоуина? В это не совсем просто было поверить, и не важно, насколько это было страшно, так ведь?
Ну, до тех пор, пока ты сам все не испытал, разумеется.
До тех пор, пока ты сам не стал тем парнем, которого заперли на пять дней в спальне.
До тех пор, пока ты сам не стал тем парнем, который увидел, что происходит, когда сам ломанулся на улицы в ночь Хэллоуина.
Но Пит не видел ничего из этого. Пока не видел. Как я говорил, ему только исполнилось шестнадцать. Сегодня ночью его первый забег во время Гона. Так что не так уж и сильно удивительно, что его неверие не полностью исчезло. Но он приближался к этому. И чем больше Пит думал об этом, тем менее важным была его озабоченность. Как сейчас понимал Пит, то, во что он верит, либо не верит, на самом деле сейчас не так важно, когда ты смотришь на все происходящее в общем.
Сделай также и сразу станут важны совсем другие вещи.
Ну точно. Что было важно, что его старик держал его запертым пять дней. Что было важно, что ему нечего было есть. Что было важно, что он был чертовски уверен, что также поступали с каждым пацаном в городе, в возрасте от шестнадцати до девятнадцати. Старшая школа закрыта – закрыта последние пять дней. Улицы пусты. И парни по всему городу в предрассветные часы расхаживают по спальням, готовясь к ночи Хэллоуина, как быки, загнанные в тесные маленькие загоны.
Пит сидит на кровати и размышляет об этом. Прямо сейчас это очень сильно напоминает целое ведро утверждений. Так что он просто отпустил свое сознание и постарался получить как можно больше удовольствия от того, что имеет.
Он размышляет о пугале, которое носится по городу, с тыквой вместо головы.
Он размышляет о том, что для такого парня, как он, будет значит поймать это пугало.
Затем, как только старые часы фирмы "Уолтен", которые стоят на его ночной тумбочке, отсчитали последние мгновения вечера Хэллоуина, он перестает обо всем этом думать.
После всего этого, все, о чем он думает, это лишь пара вещей, по-настоящему важных вещей.
Он думает о двери в спальне, которая распахивается.
Он думает о том, что он будет делать, как только выйдет наружу.
Если бы у Зубастого Джека были колени, он бы стоял на них, преклонив колени, как сейчас в храме осенней луны.
А может это храм мужчины с ножом. В конце концов, это именно он, кто возвышается над Зубастым Джеком подобно ониксовой статуе, его силуэт стоит между ним и большим куполом луны, которая наполовину поднялась на небе цвета индиго.
На какой-то момент, Джек теряется в тени мужчины. Он поднимает свое слепое, черное лицо вверх. Затем мужчина встает на колени и лунный свет омывает их обоих. Тесак перехватывает лунный свет подобно зеркалу по мере того, как он поднимает руку. Другой рукой он тянется к стеблю тыквы и держит голову Джека смирно, и принимается за свою работу.