Дни шли за днями, недели за неделями, а я всё продолжала катать кровати, мерить пульс и убирать за больными подносы с остатками обедов.

Мои робкие попытки влезть в более специфичные сестринские дела тут же пресекались вызовами в палаты всегда чего-то хотящих пациентов, которые жали на красные кнопки возле своих тумбочек. И тогда Казимира, разливающая микстуры в пластмассовые рюмочки, переглядывалась с Катаржиной, строчащей сестринские «репортажи» в истории болезни, и они нервно-вежливо просили в один голос:

– Светлана, не могла бы ты посмотреть, чего хотят больные?

Конечно, я могла.

Послеоперационные больные хотели пить и писать. И я подавала стакан с минералкой и подставляла судно или утку. Или они хотели получить карту доступа к телефонному аппарату. И я бежала на первый этаж и покупала карту в больничном автомате. Или они хотели повернуться на другой бок…

Выполняя эти нехитрые задания, не требующие от меня никакой квалификации, кроме умения быстро перемещаться от одного объекта к другому, я вежливо улыбалась пациентам, польским медсёстрам и самой Богухвале.

По выражению её лица было видно, что она меня недолюбливает, но я не могла себе представить, за что.

Немногочисленные немки появлялись на работе чаще во вторую смену и работали на полставки. На меня они смотрели сквозь пальцы, не утруждая себя излишними вопросами – кто я, откуда и зачем.

И это было странно.

Странным мне казалось и то, что вместо привычных санитарочек, которые в России назывались «младший медперсонал», в немецкой больнице работали различные помощники. Индийские сёстры милосердия католического ордена, абитуриенты, не поступившие в этом году, студенты медицинской школы и сердобольные пенсионерки.

Трудилось большинство из них, так же как и я, абсолютно бесплатно. В лучшем случае они получали какие-то деньги от биржи труда. Из своего российского опыта я не припоминала в нашей первой городской больнице никаких бесплатных помощников, кроме родственников с банками горячего куриного бульона.

Здесь можно сделать небольшое отступление и остановиться на теме бесплатного общественного труда, а по-немецки Ehrenamt.

Словарь переводит это слово на русский язык как «волонтёрство».

В моей молодости все организованные свыше акции на нашей работе всегда были добровольно-принудительными. Российские медсёстры подметали больничный двор на городском субботнике, сажали деревья и проводили в школах просветительские беседы.

Но мне и в голову бы не пришло назвать всё это волонтёрством.

И только здесь, в Германии, я удивилась, какой большой объём абсолютно бесплатной работы несут на себе граждане этой страны.

Каждый год на нашем местном телевизионном канале проводился конкурс на «самого ангажирующего себя обществу бюргера», заявки на который высылали втайне от самого героя его родные или друзья. И тогда съёмочная группа заставала героя в разгар его добрых дел.

Сюрприз!

Смущённый бюргер, разливающий горячий суп бездомным, не хотел расставаться с половником и отмахивался от благодарностей известной фразой «Каждый на моём месте поступил бы так же». Но его всё равно выводили в центр, хлопали в ладоши, и я умилялась перед телевизором таким человеческим добродетелям.

– Лео, это же просто здорово! А как же ты? Не хочешь сам стать добровольцем?

– Светушка, ты думаешь, что говоришь? Они же все либо пенсионеры, либо студенты. Вот и помогают от нечего делать. А я каждый день на работе устаю, в выходные маму навещаю. Вот, теперь вы с Иваном у меня есть. Тоже, считай, благотворительность.

Интересная позиция.

Та же позиция проявилась у него при известии, что, кроме завтрака больничной булочкой, его любимой жене не положено ни цента европейских денег.

– Да что это за рабство такое?! – возмущался вечерами Леопольд, наблюдая моё неподвижное тело, лежащее пластом на диване гостиной. – И это в двадцать первом веке и в передовой стране! Они тебя просто используют!

То, что меня используют, я поняла не сразу. Откатав три месяца кровати и придавив себе колёсиком до черноты ноготь большого пальца левой ноги, я вдруг осознала, что до изучения медсестринской документации дело так и не дошло.

И тут меня осенило.

Я – волонтёр!

Ну конечно! Раз медсестринской практикой эту беготню назвать было никак невозможно, значит, судьба предоставила мне уникальную возможность прочувствовать на себе, каково же на самом деле быть волонтёром-альтруистом, работающим без выходных и праздничных, без расчёта на денежное вознаграждение, а лишь с тайным ожиданием благодарного взгляда нуждающегося в помощи.

Вдохновлённая новой идеей, я с энтузиазмом взяла под свою опеку две стариковские палаты в отделении ухода за пожилыми.

В женской палате каждое утро меня ждали три бабушки.

У стены лежала неподвижно, как куколка в пелёнках, розовая, полная, с белыми пушком на голове старушка «божий одуванчик».

Она лежала и безразлично сносила все трудности общего ухода с переворачиванием два часа на другой бок. Её было как-то особенно жаль. Возможно, меня впечатлила её покорность судьбе и одновременно очень хороший аппетит.

Она безмолвно кряхтела, пока я, страшно напрягая спину, проводила с ней утренний туалет. И потом жадно ждала завтрака, широко открывая рот навстречу бутерброду с сыром. Сопя и причмокивая, выпивала «божий одуванчик» полный поильник кофе с молоком, и я удовлетворённо вытирала ей рот чистой салфеткой, уже заранее зная, что ровно через час нужно прийти менять ей памперс.

Другая бабушка, посередине, могла вставать сама. Но, к сожалению, сразу же забывала зачем. Каждое утро она привычно интересовалась, где она находится. И я так же привычно объясняла ей про отделение для пожилых людей, намазывая пасту на зубную щётку, одновременно напоминая, как ею пользоваться.

Третья, у окна, к моей великой радости оказалась русской немкой. В отличие от первых двух «чисто немецких» бабушек, дети которых навещали их строго в выходные дни, присев на пять минут на дерматиновые табуреты, к этой приходили каждый день уже с раннего утра многочисленные родственники, помогавшие ей вставать, умываться и закреплять широким деревянным гребнем на затылке седую косу.

Будучи в ясном уме, «наша» бабушка просто так болезням сдаваться не хотела и до последнего держалась за свою независимость. Даже необходимую помощь со стороны персонала она принимала неохотно. И отвечала смущённо: «Ладно тебе, деточка, я уж как-нибудь сама».

Повеселее было в палате мужской. Главным действующим лицом там был мужчина средних лет, неизвестно как примкнувший к пожилому отделению. Он всегда сидел лицом к окну, устроив на прикроватном столике маленькое рабочее бюро со словарями и тетрадями в линейку и разговаривал с медсёстрами на разных языках.

– Бонжорно! – приветствовал он деловито итальянку Бамбину. – Дзень добри! – полячку Казимиру.

Мужчина был серьёзен и выжидал реакции сестёр. И только когда женщины начинали улыбаться и отвечать на родном языке, он тоже смеялся и добавлял ещё пару заученных фраз.

На двух соседних койках ему внимали в восторженном оцепенении два деда-инвалида. Старички замирали каждый раз, когда в палате раздавался иностранный диалог, и посмеивались незнакомым выражениям.

– Хм, это ещё что! Ты подожди, вот русские придут, – приговаривал дед у стенки народной поговоркой времён Второй мировой.

И тогда я, снимая с его старой жилистой руки манжету тонометра, делала «страшные глаза» и серьёзно объявляла:

– Русские не придут. Они уже здесь!

– Ты ли, чё ли? – удивлялся дед.

– Я, родимый.

Мы оба улыбались шутке, и я бежала дальше «волонтёрить».