Третьего января, в первый рабочий день после новогодних праздников, пришла непривычная зима – ночью было до минус десяти, но без снега. От этого, а ещё от высокой влажности, обычной в этих местах, казалось, что мороз ударил под тридцать.

Недовольный Лео, расслабившийся на двухнедельных рождественских каникулах, ушёл на работу ещё с полчаса назад, поцеловав меня холодными сжатыми губами, и я намеревалась, собственно, встать пораньше. Но в нашей неотапливаемой спальне был такой дубак, что мне совсем не хотелось вылезать из-под тёплого одеяла. И я позволила себе вздремнуть ещё минуту, натянув до носа вязаную спальную шапочку.

Настроение было сырое и неуверенное в себе. А если ещё честнее, настроение было чемоданное.

Шёл третий месяц с момента нашего официального вселения в прокуренную леопольдовскую квартиру, а мне казалось – третий год.

Уже с первого месяца совместной жизни втроём наши прежние «безобидные милые странности» начали превращаться, как и положено, в большие недостатки. Но если мы с Ваней старательно терпели новые правила игры, то радушный прежде Леопольд, потеснённый со своей помеченной территории новым иностранным семейством, становился с каждым днём невыносимее.

В результате за время новогодних праздников, которые мы провели большей частью дома, мы переругались с ним совершенно.

Я перевернулась под одеялом на другой бок, и горькая слезинка покатилась вниз по щеке.

– Если ты не перестанешь на меня давить, – вспоминала я итог вчерашней ссоры, – то я соберу чемодан и уеду домой!

Это был мой последний аргумент, призванный привести Лео к порядку и перестать наконец-то яростно доказывать мне каждый день, «что такое хорошо и что такое плохо».

Его ответ меня, конечно, удивил:

– Ты взрослая женщина и должна сама знать, чего ты хочешь.

Странно, я же точно знала, что Лёвушка меня любит и терять ни в коем случае не собирается. Тем не менее упрямство победило, и этот его ответ означал только одно: мы должны жить исключительно по его правилам.

Я окончательно проснулась и поняла: либо доставать свою заначку и покупать билет на самолёт, либо от нашей прежней безалаберности придётся избавляться.

Нельзя сказать, чтобы мы с Иваном были невоспитанные или совсем уж некультурные граждане – вовсе нет. Но по ходу нашей жизни как-то так сложилось, что каждый имел свой собственный распорядок дня и был сам себе голова.

Моя сменная работа научила Ивана самостоятельно вставать в школу по будильнику, иногда забывая завтрак на столе или сумку со спортивной формой на обувной полке. Если смена выпадала ночная, то после моего звонка, в перерыве между выписками назначений из историй болезни и разведением антибиотиков, я могла только верить на слово, что «компьютер выключен, уроки сделаны и зубы уже почищены».

Телефонное воспитание, чего греха таить.

И вот теперь, в этой чужой и далёкой стране, я понимала страдания героя фильма «День сурка».

Волнения улеглись, и бесконечные одинаковые дни, расписанные задолго до моего приезда, на течение и смысл которых я никак не могла повлиять, приводили меня в уныние своей предсказуемостью и однообразием.

Каждое буднее утро я просыпалась ровно в шесть тридцать утра, под весёлую перепалку ведущих из радиобудильника. Я открывала глаза, осматривала очертания чужого старинного гарнитура в тёмной комнате с закрытым снаружи рольставнями окном и удивлялась, что «сон про то, как я в Германии жила», продолжается.

Разочарованно вздохнув, я закрывала покрепче глаза и вспоминала, что же такого приятного и хорошего я видела сегодня ночью в своих разноцветных видениях, которые являлись единственным развлечением, неподвластным воле вездесущего Лео.

Сны из своей прошлой жизни я смотрела каждый день и с удовольствием пережидала вечер, радуясь наступающей ночи. Там я ставила капельницы пациентам первой городской, общалась с мамой и выгружала из багажника папиных «жигулей» ящики с проросшей семенной картошкой, вдруг понимая, что посадить-то я всё равно не успею – мне же нужно не опоздать на самолёт!

И тогда из подсознания всплывал образ седобородого немца, выпускающего вместе с клубами дыма поток ненужной информации, и я вспоминала, что у меня теперь есть муж и другие обязанности.

Привыкшая целый день быть на ногах в борьбе за выживание, я ощущала полнейшую бесполезность своего существования и ненужность взращённой мною ежедневным преодолением российских трудностей женской смекалки.

Организация домашнего хозяйства Леопольдом проходила под девизом «Экономика должна быть экономной» и не терпела вольнодумства.

По понедельникам я проводила генеральную уборку, пытаясь одним ведром вымыть всю недельную пыль квартиры и балкона (экономия воды и газа!).

По вторникам разрешено было включать посудомоечную машину, в которую мы всю неделю складывали грязные тарелки и многочисленные, специально для этого и купленные столовые приборы (экономия воды, моющих средств и электроэнергии!).

По средам я совершала прогулку на городской рынок, впрочем, для блезиру – покупать там было дорого (экономия денежных средств!).

В четверг я пылесосила (экономия электричества и мешков для сбора пыли!).

По пятницам мы ездили отовариваться в самый дешёвый супермаркет АЛДИ и закупали продукты на неделю.

И если поначалу я всерьёз воспринимала леопольдовские экскурсии по полкам, сопровождающиеся рассказами о разнообразии вкусной и здоровой немецкой пищи, то скоро стало понятно, что покупать мы будем всегда примерно одно и то же, соответственно вкусам и привычкам эгоистичного в этом вопросе Лёвушки.

По субботам он заводил свою стиральную машину, засовывая, к моему ужасу, вместе с грязной рабочей одеждой светлые кухонные полотенца, трусы и носки, и я представляла полуобморочное лицо моей мамы, если бы ей довелось увидеть эту «кашу» (экономия воды, электроэнергии и стирального порошка!).

По воскресеньям ровно к одиннадцати часам утра мы ездили к его маме на обед (экономия продуктов, воды, электричества, моющих средств и личных трудов!). А больше в этот день и делать было нечего – все магазины были закрыты, и страна «вымирала» до понедельника, принуждая своих граждан к просмотру телепередач на домашнем диване (экономия сил для предстоящей трудовой недели!).

Всё это сильно отличалось от нашей прежней жизни, где мы пылесосили, когда хотели, и стирали белое бельё отдельно от чёрного. Не говоря уже о перекусах бутербродами по дороге к компьютеру – как теперь выяснилось, «основному потребителю дорогостоящей электроэнергии».

И я дискутировала с Лёвушкой, пытаясь отвоевать личное жизненное пространство для себя и неприятно удивлённого новыми правилами жизни Ивана.

Однако все мои усилия оказались тщетны, и понимания у немца, как его прозвал вначале Ваня, не вызывали.

Ровно в семь ноль-ноль я входила в детскую и поднимала железный занавес рольставней:

– Сыночек, просыпайся, пора в школу!

На тёмной улице отъезжали от нашей трёхэтажки спешившие на работу соседи.

– Мама, не хочу я в эту школу. Дети там все тупые, а учителя ещё тупее. Два плюс два сложить не могут, детский сад какой-то, а не школа. По религии училка меня не любит, да и не понимаю я этой религии.

– Ну и бог с ней, с религией! Зато ты математик самый лучший. Давай, радость моя, мы же папе обещали.

Образ папы, который «тебя любит, но очень занят на работе», неясно витал в нашей новой жизни, и я продолжала держать марку, улыбаясь Вадику по скайпу и спокойно докладывая ему о Ваниных делах. Ванька же, почему-то хихикая, прятался за Лёвушкиной спиной и на папины вопросы отвечал радостным мычанием.

Было это, правда, всего два раза – сразу по приезде и вот сейчас, на Новый год.

Я подозревала, что на онлайн-конференции Вадима подвигало скорее простое любопытство, а вовсе не беспокойство за ребёнка. Да и о чём можно было беспокоиться? Наивный Вадик полагал, что мы попали в сказку, и, познакомившись с Лео через экран монитора, был уверен, что его сын теперь обрёл заветные «перспективы».

Но сказка сказке рознь. И если уж переводить мои ощущения на сказочный язык, то всё это время я чувствовала себя как Алёнушка, оберегающая своего Иванушку в Кощеевой темнице, хозяин которой начинал страшно вращать глазами и кипятиться, если Ваня вдруг вспоминал после семи часов вечера, что ему ещё учить природоведение.

Тогда мы закрывались в Ваниной комнате, повторяли урок и советовались – что же нам делать дальше?

– Мама, я буду хорошим, – обещал мне милый Ванька, по опыту зная, что сегодня маме ещё долго придётся выслушивать леопольдовские нравоучения по поводу «организации режима дня младшего школьника».

– Ну молодец, – я целовала Ваню в стриженную макушку и шла на свою Голгофу.

День сурка в нашем варианте предполагал ежедневную, без праздничных и выходных, леопольдовскую демагогию, направленную на перевоспитание своих «большевиков», как научили его на работе польские немцы, с ударением на «И».

К слову сказать, перевоспитывал нас Лёвушка не со зла. Немцев он считал высокообразованной нацией, говоря при этом, что они не знают всего, они просто знают всё лучше других.

«В любой точке Вселенной женщина может прослыть "очаровательной", если слушает, пока говорит мужчина», – эту цитату я вычитала в одной из книг Роберта Хайнлайна.

И первое время я послушно сопровождала согласное кивание головой междометиями типа: «Да-да», «Так и есть» или «Ты прав, дорогой».

При этом я витала мыслями в облаках, пока озабоченный решением глобальных мировых проблем Лео не призывал меня поучаствовать в дискуссии. Тогда я мямлила в ответ какие-то глупости, стараясь по выражению его лица угадать, чего он хочет.

Но если сначала моя политическая безграмотность Леопольда умиляла, то со временем он стал всё больше раздражаться. Как я могу не знать, например, что за люди эти русские немцы, триста лет прожившие на русской земле? И почему они за триста лет забыли родной язык и разучились готовить по немецким рецептам?

Откуда я знала почему?!

– Не знаю, милый.

В клубах сигаретного дыма передо мной вырисовывалось убеждённое в своей правоте сердитое седобородое лицо, требующее от меня невозможного. Мне становилось нехорошо от громких слов и табачного дыма. И ощущение нереальности происходящего не покидало: «Как я здесь оказалась? И что я здесь делаю?»

Сначала я надеялась, что, высказав до конца свою гражданскую позицию, неугомонный Лео успокоится. Но когда он перешёл от экономической и миграционной политики к рекомендациям по мытью окон, воспитанию детей и лечению болезней, тут моё терпение лопнуло.

Кому, как не мне, знать это лучше Лёвушки? Вот это наглость – учить меня быть женщиной!

И я начала спорить.

Какая ошибка!

Как оказалось, непоколебимый Леопольд терпеть не мог оппонентов, забывая при этом, что оппонент – его любимая Светушка.

Он краснел и повышал и без того громкий голос, размахивая перед моим носом журналами «Домоводство» и «Здоровье», завалявшимися на его полках, судя по потрёпанным и пожелтевшим обложкам, с «времён Очакова и покоренья Крыма».

И тогда в моей голове всплывала другая цитата, от нашего великого Салтыкова-Щедрина: «Арина Петровна сразу не залюбила стихов своего мужа, называла их паскудством и паясничаньем. А так как Владимир Михайлыч, собственно, для того и женился, чтобы иметь всегда под рукой слушателя для своих стихов, то понятно, что размолвки не заставили долго ждать себя».

Ну точно про нас!

Ключ к разгадке: «…для того и женился, чтобы иметь всегда под рукой слушателя».

«Мне нужно остановить наш День сурка, иначе я сойду с ума, а Ваня одичает в своей детской комнате», – отчаянно думала я в последний день каникул и неожиданно, глядя прямо в глаза разъярённого Лео, выдала:

– Если ты не перестанешь на меня давить, то я соберу чемодан и уеду домой!

– Ты взрослая женщина и должна сама знать, чего ты хочешь.

Ну что ж, понятно. Оставалось только решить, чего же я действительно хочу.

И помог мне в этом случай.