ил-был царь. У этого у царя был сын Иван-царевич. Он рос не по годам, а по часам, как пшеничное тесто на опаре кис. Вырос, уж жених сделался. Сделал ему царь стрелу. «Иди, стреляй во чистое поле. Куда стрела полетит, туда свататься пойдем». Улетела стрела неведомо куда. Он пошел искать, нашел ее у Булата-молодца в темной темнице. «Отдай, Булат-молодец, мне эту стрелу». — «Выпусти меня из темной темницы, тогда отдам». — «А как?» — «Иди к кузнецу, пусть сделат мне пилку, я решетку у окна перепилю и убегу». Пошел Иван-царевич, сделал ему кузнец-цыган пилку,
Иван-царевич отдал ее Булату-молодцу, а взамен получил стрелу. Говорит Булат-молодец: «Будешь ты, Иван-царевич, несчастен из-за этой стрелы. Когда служба или нужда, ты скажи мне, я во всяко время буду с тобой».
Сказка скоро сказыватся, время дивно минуется.
У царя сделался пир-бал. Все советники, сенаторы, бояры были. Думу думали, советы произносили, загадки загадывали. Один министр заганул загадку, никто ее не мог отгадать. Царь говорит: «У меня есть Булат-молодец, засажен на тридцать лет в темную темницу. Если отганет, я его выпущу». И послал к нему слуг. Те пришли в темницу, а Булата-молодца там нет: решетка перепилена, пилка на окне лежит. Приносят ее царю. Царь собрал всех кузнецов-молодцов, ширинкой[4] выстроил и стал спрашивать, кто эту пилку сковал. А кузнец один, цыган, выскочил и говорит: «Эту пилку я ковал». — «А зачем ты, — гварит, — ковал?» — «Твой наследник велел. Ты слуг своих посылашь к нам, мы исполняем приказы, а как же наследника не послушаться?»
Жалко царю казнить сына, решил послать его в дальни города. Дал ему дядю на помогу и веселье, и поехал Иван-царевич с ним.
Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется. Может быть, они ехали долго. Заехали в друго царство. Иван-царевич пить захотел. Нашли они в камыше колодец. Говорит Иван-царевич: «Дядя, слазь в колодец, достань воды». Он говорит: «Да поехал из-за тебя на чужу сторону, да буду за тебя воды лезть да доставать». Иван-царевич спустился, напился, а вылезти не может. «Помоги мне вылезти». — «Залез, так и пропадай, — гварит дядя. — Пропадешь, я назад ворочусь». Иван-царевич забыл попросить помощи у Булата-молодца. A дядя ему опеть: «Ежли ты будешь дядей, а я Иваном-царевичем, то вытащу тебя». Тогда они по пальцу надрезали, по записке написали, друг дружке передали, и тогда он вытащил его из колодцу. Переменились одеждой, пересели на коней и дальше поехали по другому царству. Заехали к царю в ограду. Царь вышел встречать. Настоящего Ивана-царевича отправили спать на кухню. А названого взяли под руки, повели во горницы. Садят за столы дубовые, за скатерти браные.
Названый Иван-царевич не знат, как по-царски обойтись. Царь сказал: «Любимую дочь за тебя отдам — Александру-царевну».
В это время под ихне царство король начал подступать. Пишет он с угрозами: «Я приехал к царю не пир пировать, а пожениться, пусть он за меня отдаст Александру-царевну. Ежли он не отдаст, я ихне царство выжгу-выпалю, по царству мечом покачу и пепелок развею. Всех я в плен заберу, Александру-царевну неволей уведу».
Спрашиват царь у названого Ивана-царевича: «Будешь, зять, воевать?» — «Буду. Только добро дело днем не делается, все ночью».
Вечер вечератся, солнце закатятся, названый Иван-царевич на кухню пробиратся, падат перед Иваном-царевичем на коленки: «Я тебя прогневил, имя твое переменил. Ты, Иван-царевич, на это не осердись; послужи мне службу, победи короля. У этого короля силы полк».
Иван-царевич встает, выходит, свистнул по-богатырски, гаркнул по-молодецки, прибежал его добрый конь.
Клал он на коня потнички, на потнички — коврички, на коврички — ковры сорочинские; подтягивал двенадцать подпруг шелковых, вставал вальяшно[5], садился в (седло) черкацко[6], брал с собой меч-кладенец, копье борзумецко[7] (все это перед окошками Александры-царевны), бил коня по крутым бедрам. Конь рас-сержается, выше лесу подымается, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего. «Кабы на эту пору Булат-молодец!» И ниоткуль взялся Булат-молодец: «Чо тебе, Иван-царевич? Кака служба, кака нужда?» — «Нужно победить короля». — «А много у него силы?» — «Силы у него один полк». — «Ну это нам на один час».
Александра-царевна слушала их разговор под окошком.
Вот они поехали, Иван-царевич с левой руки, Булат-молодец — с правой. Секли-рубили, только самого короля не победили.
Приехали обратно. Александра-царевна их дожидала. Булат спросил у Ивана-царевича: «Весь истыльный?»[8]-»Нет, у левой руки пальцов нет». Александра-царевна вышла и ему руку забинтовала.
Иван-царевич ушел на кухню спать. Сном богатырским спит трое сутки, не пробуждается.
Царь еще пуще возлюбил названого Ивана-царевича. Пуще пьют да гуляют.
А король прибавил силы да опеть начал подступать.
Пишет он: «Я приехал к царю не пир пировать, а пожениться. Пушшай он за меня отдаст Александру-царевну. Ежли он не отдаст, я ихне царство выжгу-выпалю и мечом покачу и пепелок развею. Всех я в плен заберу, Александру-царевну неволей да увезу».
Опеть спрашиват царь у названого Ивана-царевича: «Будешь, зять, воевать?» — «Буду. Только добро дело днем не делается, все ночью».
Вечер вечератся, солнце закатятся, названый Иван-царевич на кухню пробиратся, опеть падат перед Иваном-царевичем на коленки: «Я тебя прогневил, имя твое переменил. Ты, Иван-царевич, на это не осердись; послужи мне службу, победи короля. У этого короля силы два полка».
Иван-царевич встает, выходит, свистнул по-богатырски, гаркнул по-молодецки, прибежал его добрый конь. Клал он на коня потнички, на потнички — коврички, на коврички — ковры сорочинские, подтягивал двенадцать подпруг щелковых, вставал вальяшно, садился в черкацко, брал с собой меч-кладенец, копье борзумецко. Бил коня по крутым бедрам. Конь рассержается, выше лесу подымается, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего. «Как бы на эту пору Булат-молодец!» И ниоткуль взялся Булат-молодец: «Что тебе, Иван-царевич? Кака служба, кака нужда?» — «Нужно победить короля». — «А много у него силы?» — «Силы у него на два полка». — «Ну это нам на два часа».
Александра-царевна слушала их разговор под окошком.
Вот они поехали, Иван-царевич с левой руки, Булат-молодец — с правой. Секли-рубили, только самого короля не победили. Приехали обратно. Александра-царевна их дожидала. Булат спросил у Ивана-царевича: «Весь истыльный?» — «Нет, теперь у правой ноги пальцов нет». Александра-царевна опеть услыхала, вышла и забинтовала.
Иван-царевич ушел на кухню спать. Сном богатырским спит шестеро суток, не пробуждается.
Царь еще пуще возлюбил названого Ивана-царевича. Пуще пьют да гуляют.
А король еще прибавил силы да в третий раз начал подступать. Опеть пишет он: «Я приехал к царю не пир пировать, а пожениться, пусть он за меня отдаст Александру-царевну. Ежли он не отдаст, я ихне царство выжгу-выпалю, по царству мечом покачу и пепелок развею. Всех я в плен заберу, Александру-царевну неволей увезу».
В третий раз спрашиват царь у названого Ивана-царевича: «Будешь, зять, воевать?» — «Буду. Только добро дело днем не делается, все ночью».
Вечер вечератся, солнце закатятся, названый Иван-царевич на кухню пробиратся, падат перед Иваном-царевичем на коленки: «Я тебя прогневил, имя твое переменил. Ты, Иван-царевич, на это не осердись; послужи мне в третий раз службу, победи короля. У этого короля силы три полка».
Опеть Иван-царевич встает, выходит, свистнул по-молодецки, гаркнул по-богатырски, прибежал его добрый конь. Клал он на коня потнички, на потнички — коврички, на коврички — ковры сорочинские, подтягивал двенадцать подпруг шелковых, вставал вальяшно, садился в черкацко, брал с собой меч-кладенец, копье борзумецко. Бил коня по крутым бедрам. Конь рассержается, выше лесу подымается, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего. «Как бы на эту пору Булат-молодец!» И ниоткуль взялся Булат-молодец: «Што тебе, Иван-царевич? Кака служба, кака нужда?» — «Нужно победить короля». — «А много у него силы?» — «Силы у него на три полка». — «Ну это нам на три часа».
Александра-царевна слушала их разговор под окошком.
Вот они поехали: Иван-царевич с левой стороны, Булат-молодец — с правой. Секли-рубили, не только все войско, но и самого короля победили. Сняли с него королевскую корону, кресты, эполеты.
Приехали обратно. Александра-царевна не спит, все их дожидат. Булат спросил у Ивана-царевича: «Весь истыльный?» — «Теперь весь. Не знаю вот, куда девать королевскую корону, кресты и эполеты». Александра-царевна услыхала, отворила окно, сказала: «Давай мне на сохранение, у меня целы будут». Отдал ей Иван-царевич и стал прощаться с Булатом-молодцом. Говорит Иван-царевич: «Из-за тебя страдать поехал, Булат-молодец». — «Из-за меня, Иван-царевич». — «Теперь нам больше с тобой не видаться». — Иван-царевич заплакал, и Булат-молодец заплакал. Распростились они, и пошел Иван-царевич на кухню спать. Сном богатырским спит девять суток, не пробуждается.
А названый Иван-царевич пошел и сказал, что победил и войско, и самого короля, и начал просить позволения жениться на Александре-царевне. Александра-царевна все знат, не хочет идти за него, всё причины находит: то платье не готово, то другое чо. Ждет, когда Иван-царевич пробудится. Царь сердится: «Человек воевал, а ты замуж не хочешь выходить».
Когда Иван-царевич пробудился, тогда у них свадьба учинилась.
Они собрались уж к венцу ехать, уселись за стол названый Иван-царевич и Александра-царевна. У царя все думники, советники, сенаторы, вся родня. Александра-царевна и говорит: «Вот, тятенька, маменька, и ты, Иван-царевич, вот у тятеньки вся родня тут, все думники, советники, сенаторы, бояры, а у тебя, Иван-царевич, один дядя, и того здесь нет». — «Да ну его, нашто его сюда». А царь: «Нет, нет, нет, надо его сюда».
Послал слуг, слуги привели его.
Ну настоящий Иван-царевич обходится по-царски, садится на лавку. Царь глядит, што этот по-царски обходится. А Александра-царевна вылазит из-за стола, наливат чару полтора ведра вина, подает названому Ивану-царевичу: «На вот, выпей». А он взял и говорит: «Неужели я это полтора ведра чару могу выпить на единый дух». Он отпил маленько. Она долила чару и подходит к настоящему Ивану-царевичу: «На вот, Иван-царевич, выпей чару на единый дух». Он говорит: «Нужно настоящей голове подать». Она обернулась, подала эту чару родителю. Царь выпил. Потом она опеть наливат, подает настоящему Ивану-царевичу, он говорит: «Подай матери». Она матери подала, мать маленько попроведала. Александра-царевна долила, опеть ему подает.
Он и говорит: «Покушай сама». Она малесенько испила, пошла, долила. «Ну, Иван-царевич, выпей на единый дух». Ну что, он богатырь, воевал, берет эту чару, проздравил: «С законным браком вас», — как опрокинул, так и выпил на единый дух.
И она тогда стала спрашивать у названого Ивана-царевича: «Как ты воевал, весь истыльный приехал?» Он говорит: «Весь истыльный». — «А ты, — гварит, — Иван-царевич, воевал, весь истыльный приехал?» Он снимат с руки перчатку, у него пальцов нету. И вот она опять спрашиват у названого Ивана-царевича: «Как ты второй раз ездил воевать, весь истыльный приехал?» — «Весь». — «А ты?» Иван-царевич снял с ноги сапог: у него пальцов нет.
Она опять спрашиват у того Ивана-царевича: «Ты ездил в третий раз, так што весь истыльный приехал и снял с короля корону, кресты и эполеты?» Он гварит: «Весь истыльный; нет, ничего не снимал». — «А ты, Иван-царевич?» — «Весь истыльный. Королевскую корону снял, кресты и эполеты и принес».
Потом она и говорит: «Вот, тятенька, не этот Иван-царевич, а этот. За этого я замуж и пойду».
Тогда царь спросил, названый Иван-царевич все рассказал. Царь взял вывел его из-за стола, раздел, все надел на настоящего Ивана-царевича, а того расстрелял. А с этим — веселым пирком да свадебкой, поженил Ивана-царевича.
Царских два советника стали злиться (царь с ними мало стал водиться), стали лихо думать. Думники, советники пошли к царю и говорят: «Иван-царевич похвалятся достать свинку — золоту щетинку». Он вызыват: «Иван-царевич, сослужи мне службу: приведи свинку — золоту щетинку. Ежли не приведешь, я тебя сказню-повешу или в дальни города отошлю».
Он закручинился, запечалился, слезно заплакался, приходит к Александре-царевне. Александра-царевна спрашиват: «Што, Иван-царевич, закручинился, запечалился?» — «Ах, Александра-царевна, человек молодой на чужой стороне. Царь наложил службу: велит привести свинку — золотую щетинку. Где же я ее найду? Ежли не найдешь, то сказню иль повешу, гварит». — «Ой, Иван-царевич, не кручинься, не печалься; погоди, я схожу к бабушке-задворенке, спрошу, не встречала, не видала ли она». Прибежала: «Бабушка-зад воренка, не знашь нашего горя-то?» — «Какое у вас горе?» — «Царь велит привести свинку — золоту щетинку. А где мы ее возьмем?» — «Ой, да, дитя, я ут-ресь вышла на крылечко раненько, она ходит в заповедных-то лугах».
Ну вот, она прибегат домой, сказыват Ивану-царевичу. Иван-царевич взял веревочку, пошел в заповедны луга. И нашел эту свинку, поймал, привел к царю. Царь возрадовался, залюбил пуще Ивана-царевича, а этих думников совсем забыл.
Ну вот, они вовсе стали зло думать. «Ваше царское величество, ваш зять похвалятся достать сорокапегую кобылу, сорок пежин с пежинкой, каждая пежина по сороку рублей с полтиной».
И вот царь вызыват Ивана-царевича: «Сослужи мне службу, приведи сорокапегую кобылу, сорок пежин с пежиной, каждая пежина по сороку рублей с полтиной. Ежли не приведешь, я тебя сказню-повешу или в дальни города сошлю». Он закручинился, запечалился, слезно заплакался. Приходит к Александре-царевне. Александра-царевна спрашиват: «Што, Иван-царевич, закручинился, запечалился?» — «Ах, Александра-царевна, царь наложил службу: велит привести сорокапегую кобылу, сорок пежин с пежиной, каждая пежина по сороку рублей с полтиной. Где ж я ее найду? Ежли, гварит, не найдешь, то сказню иль повешу». — «Ой, Иван-царевич, не кручинься, не печалься! Погоди, я схожу к бабушке-задворенке, спрошу: не встречала, не видала ли она». Прибежала: «Бабушка-задворенка, не знаешь нашего горя-то?» — «Какое опеть горе у вас?» — «Царь велит привести сорокапегую кобылу, сорок пежин с пежиной, каждая пежина по сороку рублей с полтиной. Где же мы ее возьмем?» — «Ой, да, дитя, я утресь вышла раненько, она ходит в заповедных-то лугах».
Ну вот она прибегат домой, сказыват Ивану-царевичу. Иван-царевич пошел в заповедны луга, нашел эту кобылу, поймал, привел к царю. Царь возрадовался, еще больше возлюбил Ивана-царевича. Стали веселиться.
Пуще злятся два царских советника. Опеть приходят к царю: «Ваше царское величество, ваш зять похвалялся вечор: ежли, гварит, наложил бы царь на меня службу, велел бы сходить нешто ни пошто, принести ничего».
Вот он наказывает: «Иван-царевич, сослужи мне службу, сходи нешто ни пошто, принеси ничего. Ежли не сходишь и не принесешь, я тебя сказню-повешу или в дальни города отошлю».
Он закручинился, запечалился, слезно заплакался, приходит к Александре-царевне. Александра-царевна спрашиват: «Што, Иван-царевич, закручинился, запечалился?» — «Ах, Александра-царевна, человек молодой на чужой стороне. Царь наложил службу: велел сходить нешто ни пошто, принести ничего. Ежли, гварит, не сходишь и не принесешь, я тебя сказню-повешу или в дальни города отошлю. Што же мне делать?» — «Ой, Иван-царевич, не кручинься, не печалься. Погоди, я схожу к бабушке-задворенке, спрошу, куда идти и как доставать». Прибежала: «Бабушка-задворенка, не знашь нашего горя-то?» — «Какое опеть горе?» — «Царь наложил службу: велел сходить нешто ни пошто, принести ничего. Куда же идти и как доставать?» — «Нет, дитя, я это не слыхала». — «Где же он возьмет?»
Александра-царевна прибежала, расплакалась, напекла хлеба, насушила сухариков, сделала котомочку и вот проводила Ивана-царевича. И пошел он неизвестно куда путешествовать по белу свету.
Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется. У него уж и сухарей не стало. Идет урманом, степью, деревня не попадат никака. Хоть с голоду помирай.
И вот шел-шел и видит: стоит терем огромнущий в лесу, и вот он заходит в терем. Стоят столы дубовы, скатерти браны, питва пьяны, чо тебе душа желат, все тут есть. И он гварит: «Я сейчас поем». И вот он кусок возьмет — кусок другой кусок тащит, рюмку возьмет — рюмка другу тащит. Ничо есть не может. Тут и мясо жарено и жирнина, чо душа желат. А есть не может. Стоит, глаза вылупил. Потом слышит — што такое? — шум, гам. Куда деваться? Спрятался за печку, испужался. Тридцать три разбойника бегут, головами мотают, руками машут: «Дома ли Сувор, есть ли што у Сувора попить да поесть да позавтракать?» — «Вы што за спеськи, я и сам спесько. Беритесь за ковши, садитесь за столы да ешьте», — им за печкой кто-то отвечат, а никого нету-ка. И вот эти забежали — тридцать три разбойника, наелись, напились и убежали. А Иван-царевич видел, что они делали, и тоже выбежал, давай ногами топать, головой вертеть, руками махать: «Дома ли Сувор, есть ли што у Сувора попить да поесть да позавтракать?» Кто-то отвечат: «Ты што за спесько, я и сам спесько. Берись за ковш, садись за стол да ешь». Иван-царевич руки вымыл, садится за стол и говорит: «Суворушко, садись со мной есть». — «Да што это за добрый человек. Я тридцать лет тридцать три разбойника кормлю, они меня разу за стол не созвали». Сел. И вот глядит Иван-царевич: кусок кусатся, ложка хлебатся, рюмка выпиватся — ну все естся, а человека нету. Разговариват, а не видать.
Иван-царевич живет здесь, прохлаждается, как увидит, разбойники идут, прячется.
Вот и месяц прожил и давай Суворушку звать: «Суворушка, мне здесь надоело, пойдем со мной на мою сторону». — «А и правда. Ты для меня добрый. Они и разу не приговорили меня, а с тобой я всегда наговорюсь». Ну и согласился идти.
И вот пришли разбойники, поели, ушли.
Иван-царевич говорит: «Ну я, Суворушка, собрался». — «Ну ты собрался, и я собрался». — «Ну я, Суворушка, за ограду вышел». — «Ну ты вышел, и я вышел». — «Ну я, Суворушка, далеко ушел». — «Ну ты ушел, и я ушел». — «Ты, Суворушка, на меня бысял». — «Да што ты, я и сам дойду».
Ну уж далеко ушли. Иван-царевич говорит: «Суворушка, я есть хочу». — «Ну ставь шатер». Иван-царевич поставил шатер, вбегат, ногами топат, головой вертит, руками машет: «Дома ли Сувор, есть ли што у Сувора попить да поесть да пообедать?» — «Ты што за спесько, я и сам спесько. Берись за ковш, садись за стол да ешь». Там уж стол дубовый поставлен, скатерть брана, питво пьяно — чего душа желат. «Суворушка, садись». Суворушка сял: «Ты, Иван-царевич, не есть захотел, а хочешь проверить меня. Ну вот уверился».
Наелись, напились, собрал Иван-царевич шатер и пошли дальше.
Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется.
Вот они шли, шли и дошли до синева моря. Иван-царевич говорит: «Суворушка, вон корабль бежит, давай созовем корабельщиков чай пить». — «Ну так что, зови».
Вот Иван-царевич шатер поставил, ширинкой[9] замахал, корабельщики увидали, подворотили, парус сбросили, вышли: «Што вам нужно?» — «Да вот пойдемте ко мне на чашку чаю». Ну пошли. Иван-царевич идет, руками машет, головой вертит, ногами топат: «Дома ли Сувор, есть ли што у Сувора попить да поесть да позавтракать?» — «Ты што за спесько, я и сам спесько. Беритесь за ковши, садитесь за столы да ешьте».
Корабельщики заходят, глаза вылупили: кто-то у стены говорит, а человека не видать. А уж тут столы дубовы, скатерти браны, питва пьяны, чо душа желат, все кипит, все горяче, пар идет. Вот они умылись, садятся. Иван-царевич кричит: «Суворушка, садись». Суворушка стул тащит, садится, кусок кусатся, ложка хлебатся, рюмка выпиватся — всё естся, а человека нету. Корабельщики глядят: что такое? И вот они разговорились, Иван-царевич рассказал им (Суворушка подталкиват: «Говори!»).
Корабельщики просят: «Ты, Иван-царевич, продай нам Суворушку». — «Нет, он у меня непродажный». А Суворушка шепчет: «Продавай». Корабельщики: — «Хоть так продавай, хоть на рог меняй». Принесли этот рог и вот трясли-трясли, натрясли эстолько красноармейцев — оком не оглянешь и все с оружием. Иван-царевич говорит: «Как их взять, чем их кормить-то, этакую беду? Может, их мильон».
А они говорят: «Им никакой кормежки не надо». Взяли их обратно в рог утрясли.
И вот Суворушка шепчет: «Меняй, Иван-царевич».
А корабельщики спрашивают: «Как же его нести?» Суворушка шепчет: «Пускай несут ящик». Принесли ящик, открыли. Он полетал у них белым метлячком, они ящик закрыли. Вот Иван-царевич умом думат: «Теперь я, наверное, один остался». А Суворушка шепчет ему: «Да пошто один? Неужели я с имя поеду? Я с тобой остался».
Ну и вот они взяли рог, сняли шатер и пошли опеть бережком.
Ну и кто их знат, долго ли, мало ли шли — неизвестно. Увидали корабль. Иван-царевич говорит: «Вон, Суворушка, корабль. Давай корабельщиков в гости созовем». — «Ну так что, зови». Иван-царевич шатер поставил, ширинкой замахал, корабельщики увидали, подвернули, парус сбросили на берег. «Што вам нужно?» — «Да вот пойдемте ко мне на чашку чаю». Пошли. Иван-царевич идет, руками машет, головой вертит, ногами топат. «Дома ли Сувор, есть ли што у Су-вора попить да поесть да позавтракать?» — «Вы што за спеськи, я и сам спесько. Беритесь за ковши, садитесь за столы да ешьте».
Корабельщики заходят, дивятся: кто-то у стены говорит, а человека нет. А уж тут столы дубовы, скатерти браны, питва пьяны, ну что душа желат: вина, жаркое.
Они умылись, садятся. Иван-царевич говорит: «Суворушка, садись». Суворушка стул несет, садится, кусок кусатся, вилкой мясо тащится, рюмка выпиватся, а человека не видать. Корабельщики глядят: што это за штука така? Ну Иван-царевич все и рассказал, што теперь хлопотать не надо, каждый день стол готовый.
Ну корабельщики говорят: «Ты нам продай или променяй Суворушку. У нас есть меч-самосек и плетка-живулька». Пошли на корабль и принесли. Ну, товарищ говорит: «Меч-самосек, иди заруби товарища», Меч-самосек как пошел, так у его голова с плеч. «Плетка-живулька, иди оживи».
Плетка-живулька как дошла, стеганула, так и голова приросла, человек живой стал. Суворушка шепчет: «Меняй». А корабельщики спрашивают: «Как же его нести?» — «Да ящик нужно». Принесли ящичек, открыли. Он полетал у них желтым метлячком, они ящик закрыли, закинули его замком, понесли с собой.
Вот Иван-царевич умом думат: «Теперь я, наверно, один остался». А Суворушка: «Да пошто один? А я куда девался? С тобой».
Иван-царевич в котомку положил рог и топорик этот самосек, а плетку за ремень заткнул, был на нем синий халат.
И вот они пришли сейчас на родину Ивана-царевича в заповедный луг, где он хватал свинку и кобылу. Ну и у них был ров тут, в нем была на тот свет дыра. Они у рова-то и остановились, поставили шатер.
«Ну и мы, — гварит, — тут с тобой отдохнем, а потом царю сообщим». Ну и Иван-царевич уснул в шат-ре-то. А Суворушка стол убрал.
Два министра ходили в заповедных лугах. И говорят: «Што за шатер?» Вошли и видят его. «Смотри, Ванька-то живой, домой идет; дай, — гварят, — мы его сейчас раскачам, в ров-то бросим». Взяли раскачали и в ров отбросили его. А сами пошли, ничего не потронули.
Ну, Иван-царевич как пошевелится — и глубже катится, как пошевелится — и глубже катится. И прокатился на тот свет, пал. А на том свете тропинка, он пошел по тропинке. А уж дума его об Суворушке. Подходит к царству. Там слышит шум, гам, слезы. Он подошел и говорит: «Што же это такое у вас?» — «Да вот, — гварят, — Идолище поганое все царство наше соедат. Последнюю дочь царя — Марфу-царевну повезли на съедение». — «А это, — гварит, — што за человек едет?» — «А это ее спасать едет. Спасет, то она за его замуж пойдет». — «А мне можно с ним сясти?» — «Пожалуйста, — гварят, — садися». И они на легкой шлюпке увезли их на остров и оставили им там лодку: из троих кто-нибудь останется и приедет.
Ну, жених, который спасать-то приехал, залез на высокий-высокий дуб, чтобы его Идолище не достал. А Иван-царевич остался с Марфой-царевной на полу. И говорит: «Марфа-царевна, поищи у меня в голове. А ежели я усну и сине море вскулубатся, тогда будить меня будешь, только слезы не рони на меня, а то силы убавишь».
Ну и вот сине море вскулубалось, она его разбудить не может, второй раз вскулубалось — не может, в третий вскулубалось — не может. Идолище вылазит — она заревела и слезу ему на щеку уронила. Он соскочил: «Ах, Марфа-царевна, — гварит, — вот у меня сколько силы убавила и щеку сожгла».
Ну и вот он разбежался, замахнулся и сразу все девять голов отрубил у Идолища и его напополам рассек.
А жених увидал, что он его победил, стал с дубу слазить. И вот они сяли в лодку и поплыли обратно в царство. Иван-царевич сел возле жениха, а сидеть не может: сон одолеват. А не спит, дремлет.
Как сине море переехали, к берегу стали подплывать, жених из лодки-то его вытолкнул (заснул, стало быть, Иван-царевич). Марфа-царевна говорит: «Зачем ты его утопил?» А он ей на это: «Ежели скажешь, што я его утопил, то я тебе сейчас голову снесу. А ты, — гварит, — так скажи царю, што Идолище Ивана-царевича съел, а я победил».
Ну и вот пришли. Марфа-царевна-то так и сказала царю.
Ну и жениху надо жениться, а она тянет, не выходит. Говорит: «Пойду на сине море, умоюсь». Пойдет на сине море, ищет, шарит и до потемок проходит.
До тех пор доходила, што царь рассердился: «Человек воевал, а ты не выходишь. Седни не отпущу». Она гварит: «Еще на один час схожу, приду и сразу пойдем к жениху».
И вот она пришла, ходила-ходила и до того времени доходила, што уже темно стаёт. И заплакала: «Теперь мне, — гварит, — его не увидать и не похоронить».
И простилась, и стоит на берегу, плачет, уж ничо не видно.
И вдруг сине море вскулубалося, и волнами его выбросило кверху (на нем синенький халат, она увидела: што-то синее смелькнуло), зашла в сине море и достала Ивана-царевича (его уж стало песком замывать). «Ну, — гварит, — теперь хоть похороню его». А эта плетка у него за ремнем. Ей нечем боле охлопывать, она плетку выдернула и начала охлопывать с него песок. И он стал живой и говорит: «Ох, как я долго спал!» Ну и она тогда: «Не я бы, так ты бы век проспал». Он эту плетку подобрал и за ремень заткнул. Взяла его за руку и повела к царю, к отцу. Привела его и гварит: «Вот, тятенька, зачем я ходила на сине море умываться. Вот, — гварит, — не тот меня от смерти отворотил, а этот. Тот на дубе просидел». И все рассказала. А царь на это взгневался: «Ты бы сразу сказала, мы бы его тогда достали».
А она: «Мне приказ был не сказывать». — «Ну, Иван-царевич, будешь женихом. Я тебя сейчас на царство нацарю». — «Нет, не буду: у меня на том свете жена есть и дети». — «Ну тогда бери золота, скатного жемчуга». — «Ничо мне не надо. А как бы ты на тот свет мог вынести меня, больше мне ничо не надо». А этот царь и гварит: «Есть у нас таки хитрецы, што вылазят на тот свет». Зовет их: «Вот этого человека вытащите на тот свет, я вас засыплю златом-серебром, скатным жемчугом за это».
И вот они пошли Ивана-царевича выталкивать, и Марфа-царевна с горючими слезами проводила его, распростилась с им. И его сию минуту хитрецы вытащили на тот свет.
И вот опеть Иван-царевич из этой дыры ползет этим логом и говорит: «Дома ли Сувор, есть ли што у Сувора попить, да поесть, да позавтракать?» А сам горючими слезами заливается. А Суворушка тоже со слезами: «Ты што за спесько, я и сам спесько. Берись за ковш, садись за стол да ешь». Вдруг стол появился, а шатер уж весь изотлел. И вот Иван-царевич садится, говорит: «Суворушка, садись». Суворушка сел, а Иван-царевич стал плакать, рассказывать, што «я без тебя чуть не погинул». И Суворушка говорит, што тоже еле жив остался. Ну Иван-царевич все ему рассказал, чо как было чо. Суворушка ему говорит: «Иван-царевич, больше отдыхать не будем?». — «Нет». А меч и рог тут лежат, никуда не девались. Иван-царевич берет рог, вытрясает двух красноармейцев, штобы они шли к царю и сказали, штобы он выезжал немедля с царицей и Александрой-царевной в заповедны луга. Иван-царевич вызыват сразу же Суворушку образовать полотна, сделать опеть шатер новый.
Ну солдаты пришли обратно, он их в рог втряс.
Царь приезжат с царицей и с Александрой-царевной: «Да што же ты, Иван-царевич, нас в заповедны луга вызывашь в таком строгом виде?» — «Надо вас». Бежит, головой вертит, руками машет: «Дома ли Су-вор, есть ли што у Сувора попить да поесть да позавтракать?» — «Вы што за спеськи, я и сам спесько. Беритесь за ковши, садитесь за столы да ешьте».
Царь с царицей и Александрой-царевной глаза вылупили. А уж тут стол дубовый, скатерть брана, питва пьяны — чо душа желат, все кипит, все горит. «Суворушка, садись». Сяли — видят: кусок кусатся, ложка хлебатся, рюмка выпиватся — все естся, а человека нету. Иван-царевич рассказал все. Суворушка заливат царю, что Иван-царевич и не придумат.
Вот они отчаевали. Царь говорит: «Где это ты взял Суворушку-то?» — «Это взял не факт. А вот у кого силы больше — у тебя или у меня?» — гварит. «Давай попробуем», — гварит царь. И тогда Иван-царевич натряс солдат столько, што в заповедны луга не входят, оком не окинешь. Царь ему гварит: «Ну чем ты их хочешь прокормить?» — «А никакой им кормежки не надо». Всех в рог утряс. «Ну-ка вот ты теперь всю свою силу сюда позови».
Царь уж подготовил ему. Приказал, штобы все — стар и мал были в заповедных лугах.
Как словом так и делом: все выехали, только половину заповедных лугов заняли. «Как это у тебя силы совсем мало». И говорит: «Меч-самосек, пойди всех прируби». Царь молчит, ничо не говорит. Меч-самосек всех перерубил. Царь сидит и говорит: «Ах, Иван-царевич, што ты наделал, неужели моя сила тебе помешала? Зачем ты всех прирубил?» А он: «Чо, — гварит, — тебе разве жалко их?» — «Да как же не жалко». — «Ну, плетка-живулька, пойди всех оживи, только таких-то двух министров не трони».
И она пошла: до которого дойдет, тот живым становится.
Всех оживила, а этих двух министров оставила, не потронули. «Ну чо испугался, — гварит, — ты?» — «Не только я испугался, вся сила-то моя испугалась. Ну теперь, — гварит, — пущай все по местам разъезжаются, и мы, — гварит, — поедем домой».
Стали садиться в карету все. Иван-царевич говорит: «Суворушка, садись». — «Дак неужели я от тебя отстану». Царь говорит: «А столы-то остались». — «А нашто нам столы, мы наелись», — отвечает Суворушка.
Ну и приехали в царство, стали жить, живота наживать.