ыл-жил купец. У этого купца был сын Мишенька. Ну и этот купец помер, а Мишенька остался. Еще мало годов ему было, годов пятнадцать. Мать тоже заболела, померла.
Дядья у него вздумали ехать золой торговать. И он говорит: «И я с вами поеду». Нагреб мешка два-три золы и поехал с имя. Ну и подъехали к острову немножко отдохнуть. У них чо-то не в порядке было. А этот Мишенька вылез да и пошел по этому по острову ходить. Ну и ходил долго и нашел: в одним месте стоит расчищено гумешко, драгоценными каменьями укладено, сукнами устлано. И на гумешке стоит стол дубовый, скатерти браные, питва пьяные, чо тебе душа желат; и кровать тесова, перина перова, пуховка пухова. И возле этого гумешка стоит дуб.
И Мишенька этот подходит, поинтересовался и пошел домой, к дядьям. Приходит, а дядья-то ждали да ждали его и дождаться не могли, взяли два-то мешка, выбросили на остров и уехали, оставили его.
Ну он поплакал, поплакал: «Ну смерть. Возьму, — гварит, — один мешок золы и пойду туда. Так смерть и так смерть. Кто-то быват там, на гумешке».
Ну и пришел, залез на этот дуб, затащил мешок и ждет, што смерть так смерть будет.
Ну он сидит день, сидит два, погода така нехорошая, потом на третий сделался день такой хороший, солнешный.
Ну и вдруг появился старик агроматущий. И он не видел, откуль старик появился. Сел, поел, лег на койку, отдохнул и начал катать золото яичко (вынел из кармана) по этому гумешку. И это яичко подкатилося к этому дубу, а старик чо-то отвернулся в то время, и он взял это яичко-то золой засыпал. Старик искал, искал, не мог найти и скрылся, не сделалось старика.
И вот Мишенька сидел, сидел, видит, што никого нету, слез с дуба и сгреб эту золу обратно в мешок и нашел это золото яичко в золе. А на яичке така золота надпись написана, што кто это яичко доступит, то на царство нацарится.
Ну и он положил яичко в карман, забрался на дуб и сидит, чо будет, то будет, смерть так смерть.
И вот опеть старичок образовался и невидимо от-кудова и опеть зачал яичко катать. Катал, катал, чо-то к дубу-то отвернулся, он опеть его засыпал. И этот старик искал, искал, так не нашел это яичко и в ту же минуту посидел, постоял и побрел, недалеко от гу-мешка сделалася дыра, и он улез в эту дыру.
Ну и вот Миша слез, золу сгреб, яичко взял, тоже надпись: «Ежли только кто потерят это яичко, то сразу умрет».
Ждал, ждал Миша и говорит: «Куда этот дедушка забрался, туда я и полезу, все равно мне смерть-то получать». И полез в эту дыру, и спустился на тот свет. Там есть тропинка, он пошел этой тропинкой. Она привела его к избушке. И така избушка интересная, матерушшая: как с корнем лесина выворочена, и корни не обрублены, и вершина не обрублена, и так избушка срублена.
Ну и он вот заглянул в эту избушку, а этот старик, который яйца-то катал, лежит, ноги в одном углу, а голова — в другом — этакий матерушший. Уж он глазами не глядит, умирать хочет. Мишенька боится подойти к ему. И вот он чо-то пошевелился, этот старик, и чихнул, а в то время Мишенька подскочил и говорит: «Здорово, тятенька». — «А што же, — гварит, — какой же я тятенька?» — «А вот чихнул и сейчас же меня, сыночка, вычихнул». — «Ну-ка, — гварит, — подойди поближе, я погляжу, какой ты. У-y, да ты большой у меня сыночек. Вон там, в печке, мясо, тут хлебец, покушай. В углу ружье, ходи, гусей-лебедей стреляй».
А он берет это ружье, берет топоришко и ходит не гусей-лебедей стрелять, а к синю морю легку шлюпку делать, чтобы уехать с острова. Ну и день ходит, два ходит и вот на третий день пришел поздно, доделывал там свою шлюпку, запоздал.
А этот старик уж умират. «И вот ты, — гварит, — сыночек, долго проходил, ничо я тебе не определил. Ежли бы ты пораньше пришел, я бы тебя большим счастьем наделил. Не мог ты пораньше прийти-то?» И вынел платок весь измятый из кармана: «На вот тебе платочек, како горе, тряхни, и он поможет тебе».
И сразу умер этот старик.
Он взял выкопал яму, похоронил старика, вылез и пошел к легкой шлюпке, сял, эти два мешка золы взял и поехал куда глаза глядят. И приплыл в то царство, где дяди-то. И зачал им говорить: «Ах, дяди, нехорошо так сделали, што меня одного бросили, и должен я погибать голодной смертью».
Ну а в этом царстве царь — девица. Она выбират себе жениха и не может выбрать, сколько миру погубила уж.
Ну и этим дядьям надо три ночи ночевать, спрятаться от ее. Ежели не найдет, то взамуж пойдет, а найдет, то голову с плеч снесет, погубит.
Ну и вот они все трое — два дяди и Михаил — приходят к ней, она накормила их ужином и говорит: «Вот идите прячьтесь по три ночи подряд, ежели я кого из вас не найду, за того замуж пойду, а ежели найду, то голову с плеч снесу».
Ну вот они поели, пошли и зовут: «Миша, пойдем, — гварят, — на корабль под полок, затычемся одеждой, она где нас там найдет».
А он говорит: «Идите, я здесь постою». Ну маленько постоял, вынел из кармана этот платочек, тряхнул и обернулся пташкой-канарейкой и за облачко залетел.
Как глухая полночь сделалась, она кричит: «Няньки, мамки, идите, волхитные зеркала несите, меня ведите!» Они приходят, берут ее под руки, выводят на парадное крыльцо, подают ей зеркало. И вот она по земле повела и не нашла их: «Смотри ты, где-то нет их на земле-то». По воде повела: «Хм, залезли, — гварит, на корабль под полок, затыкались одеждой да и думают, я не найду. А того, — гварит, где-то нету». И вот она навела по лесу, не нашла, навела по небу: «Ишь ты, какой молодой, да хитер: еще пташкой-канарейкой сделался да за облачко забрался».
Утро наступят, они приходят к ней. «Вас, — гварит, — нашла, вы под полок одеждой затыкались. А этот молодой, да хитер: пташкой-канарейкой да за облачко».
Потом день прожили, надо вторую ночь прятаться. Ну и они вышли и говорят: «Пойдем, — гварят, — Миша, в лесу есть дупло, залезем в него, она нас никогда не найдет». Он говорит: «Идите, я уж здесь постою». Пу и как они ушли, он постоял маленько, пошел к синю морю, тряхнул платочком и обернулся щукой-белугой и ушел на морскую глубь.
И вот глухая полночь сделалась, она заревела: «Няньки, мамки, идите, волхитно зеркало несите, меня под руки ведите». Они приходят, волхитно зеркало приносят, ее под руки берут.
И вот она по воде навела — не нашла, по морской глубе навела и говорит: «Молодой, да хитер: обернулся щукой-белугой да ушел на морскую глубь. А тех где-то нету-ка. И вот она навела по земле — нету, по лесу навела и усмехнулась: «Убрались в лес, в дуб залезли и затыкались, сидят, поди думают, што я не найду их».
Вот утром приходят, она говорит: «Этот молодой, да хитер, обернулся щукой-белугой да ушел на морскую глубь, а эти, — гварит, — залезли в дуб да затыкались, думают, я их не найду».
И вот опеть день проходит. На третий вечер приходят, она и говорит: «Ну идите сегодня последнюю ночь. Ежли не найду, за того взамуж пойду, а найду, то я голову снесу». Они, дяди, говорят: «Айда, Миша, с нами, мы, — гварят, — там ров матерый нашли, в им дыра, в эту дыру залезем да затычемся, ей не только нас найти, она и ров-то не найдет, где есть он». А он рассмеялся да говорит: «Идите, дяди, а я останусь здесь». И вот только дождался вечера и думает умом: «Вот когда няньки вынесут зеркало, я мошкой обернусь и позадь рамки сяду, может быть, спасусь, а не спасусь, то смерть мне». И до время, когда она заревет, обернулся пташкой-канарейкой, сял па яблоньку и давай напричетывать всякими голосами, што так смерть и так смерть.
А эти няньки сидели и говорят: «Ах, как он напричетыват, давай мы его спасем». Отворили окошко и спрашивают: «Што же ты, — гварят, — Миша, можешь обернуться булавкой аль нет?» — «Што вы, — гварит, — я могу не только булавкой, могу маковым зерном обернуться». — «Раз, — гварят, — можешь, то залетай к нам в комнату». Залетел в комнату, обернулся булавкой. Они взяли и заткнули его за ра. мку, за волхитно зеркало сзади.
Ну и вот она кричит: «Няньки, мамки, идите, волхитно зеркало несите, меня под руки ведите». И вот они приходят, волхитно зеркало приносят, ее берут и выводят па парадное крыльцо. Вот она навела по воде — не нашла, по морской глубине — не нашла (она уж ищет боле этого все Мишу), по небу навела — не нашла, по лесу навела — не нашла, по земле навела и говорит: «Ишь, в ров ушли, в дыру залезли да затыкались и думают, я не найду. А этого нигде нету».
И вот она водила и по небу, и но воде, и по земле, и по морской глубе — нигде не могла найти и подняла зеркало и фурнула его выше себя и разбила, а сама — некогда нянек дожидать — бегом побежала в свою комнату и пала ничком на койку с горя (хватит ей уж людей губить).
И вот утро пришло, они собираются идти к ней. Она их посадила за стол: «Залезли, — гварит, — в ров, в дыру затыкались и думаете, што я вас не найду. А этот, — гварит, — молодой, да хитер. Этим я, наверно, голову снесу, а за этого замуж пойду и на царство нацарю». А он на это сказал: «Раз, — гварит, — судьба моя, и власть моя. Мало ли они мне неладно сделали, бросили меня, а я их не дам загубить».
Так они остались живы. Сейчас он на царство напарился, веселым пирком свадебку сыграли. Они поехали домой, а он тут остался жить.