Соня не заметила, как комнату окутали поздние июльские сумерки. Лишь размытые черты Юрия Рямизева подсказали, что Графская усадьба погрузилась во мрак. Затененная мутным вечерним светом спальня будто бы ушла под воду вместе с картиной. Но даже эта иллюзия не заставила Соню сдвинуться с места – она сидела на незаправленной постели и разглядывала стоящий на полу портрет. В один момент ей даже показалось, что краска на нем начала сходить слоями, стекать липкими маслянистыми потоками. Лицо красивого молодого мужчины удлинилось, рот раскрылся в немом крике, белки глаз потекли мутными серыми слезами. Не смея сморгнуть это видение, Соня задержала дыхание, готовясь вместе с картиной погрузиться под воду.

Внизу зазвонил телефон, и она обреченно прикрыла глаза. «Только не меня, пожалуйста, только не меня. Еще одного разговора я просто не вынесу».

Минута шла за минутой, но звук шагов на лестнице так и не раздался. Собрав остатки сил, Соня поднялась с кровати и спустилась на первый этаж под перестук капающей воды, который стал фоном ее жизни. Не обращая внимания на крики из кухни, которые были фоном ее жизни с самого рождения, она открыла дверь и вышла в серо-зеленый туман.

– Я всегда был против их общения! Это все из-за тебя! Вечно ты ей во всем потакаешь! – успел долететь в спину отцовский крик, прежде чем за Соней закрылась дверь.

«Разумеется, ты был против, – мелькнула в голове апатичная мысль. – Ты всегда был против всего, что делало меня счастливой».

Соня завернула за угол на террасу и уверенно приблизилась к гамаку.

– Рисуешь? Не помешаю?

Брат подвинулся, освобождая место.

– Не замерз?

Она поглядела на изрисованные страницы «Художника мрака». Антон проделывал подобное всякий раз, стоило ему по-настоящему испугаться: разрисовывал мрачные картинки радугами, единорогами и феями, словно пытался раскрасить несправедливость серого мира яркими красками.

– Красиво. Лиле понравилось бы, что ее миры населяют феи Динь-Динь, – пошутила она, наблюдая, как Антон пририсовал к фиолетовому кафтану волколака желтые варежки, скрывшие его длинные когти. – С Ниной все хорошо, – повысила голос Соня, чтобы заглушить вопящих в доме родителей. – Мы не знаем, почему она ушла, но для этого наверняка были причины. Мы ее любим и доверяем, поэтому примем ее решение и поверим, что она поступила единственно верным способом. С ней не случится ничего плохого. Нина сильная и смелая, она не даст себя в обиду. И в будущем мы обязательно встретимся.

«Когда?» – вывел желтым карандашом над волколаком Антон.

– Когда она посчитает нужным, – ответила она. – Через неделю, через год или через десять лет. Но она обязательно вернется, и тогда мы покажем, что не унывали и ждали ее возвращения. Нинка расстроится, если ее появление будет встречено кислыми минами. – Соня игриво ущипнула брата за мочку уха. – Поэтому давай будем жить так, как будто она уехала в бессрочный отпуск и в любой момент появится у нас на пороге. Тебе бы понравилось, если бы тебя, вернувшегося из отпуска, встретили вот с таким лицом? – Она опустила уголки губ, изображая грустного клоуна, на что Антон засмеялся и покачал головой. – Вот и ей не понравится. Так что не унываем, да?

Поразмыслив, Антон кивнул. Рука его зависла над пестреющим всеми оттенками фиолетового листом.

– Я никуда не денусь, – пообещала ему Соня, предвосхищая следующий вопрос. – Обещаю. – Она протянула мизинчик, и брат, пытливо взглянув ей в глаза, обхватил его своим. – Клянусь.

Антон кивнул и вручил ей книгу. Читай.

Прервав чтение из-за шорохов в зарослях олеандра, Соня обернулась.

– Антош, ты все еще носишь с собой расческу? – спросила она, рассматривая темнеющие кусты. – Покажи.

Антон вынул из кармана гребень и покрутил перед Сониным носом.

– Молодец, – кивнула она, закрывая книгу. – Считай ее своим оберегом. Перекладывай из кармана в карман так же, как перекладываешь блокнот с ручкой. Обещаешь?

Он кивнул, вернул гребень на его законное место и с лукавой улыбкой протянул очередной вопрос.

«Посмотрим „Боишься ли ты темноты“?»

– Его разве не по утрам показывают?

«Я на кассету записал».

– Тогда давай, – легко согласилась Соня, отметив про себя, что родительские голоса поутихли, обещая временное перемирие. – Кстати, Антош, – окликнула она брата, поднимаясь вслед за ним с гамака. – Это ты взял рисунок? Тот, со сценой амфитеатра?

Он отрицательно мотнул головой и зашагал по террасе в сторону двери.

– А куда он делся? – пробубнила Соня себе под нос и еще раз посмотрела на кусты олеандра. – Леся… – позвала она, убедившись, что брат скрылся внутри флигеля. – Леся, это ты? – Соня облокотилась на перила и окинула взглядом пляшущие на ветру тени. – Маша? – Она поежилась от произнесенного вслух имени и поспешила покинуть террасу, не представляя, чей голос в ответ напугал бы ее сильнее.

* * *

Прислушиваясь к шорохам за стеной, на которые Антон не обращал ни малейшего внимания, Соня переводила взгляд с экрана телевизора на окно и ждала, что в него вот-вот упрется мокрая ладонь. Но одна серия детской страшилки сменялась другой, шорохи на улице становились все тише, и Соня, вымотанная нескончаемым потоком плохих новостей, задремала на диване.

– Антош, пойду-ка я спать. – Она неуклюже сползла на пол, чтобы поцеловать брата перед сном. – Сегодня пойдешь Машку слушать?

Тот кивнул и бросил взгляд на часы, позволявшие ему посмотреть еще одну серию.

– Если что, буди меня, – предупредила Соня и устало поковыляла в сторону лестницы. – И вам не хворать, – сквозь зубы процедила она рисованному семейству Рямизевых и, окунувшись во тьму второго этажа, распахнула дверь в спальню.

Посреди комнаты стояла Маша. Испуганно застыв на месте, она сверлила взглядом замершую в дверях сестру.

«Беги! – завопил внутренний голос. – Беги! Сейчас же!»

Не способная ему подчиниться, Соня безвольно рассматривала свою пропавшую тринадцать лет назад близняшку. Маша сильно изменилась, но так и осталась ее точной копией – такие же длинные рыжие волосы, такая же стройная фигура. Даже одета она была точно так же – в пижамные штаны с котятами и голубую майку.

Соня облегченно выругалась и щелкнула выключателем. Озаривший комнату теплый свет превратил призраков в углах в тени от мебели, спрятавшегося под одеялом монстра – в подушку, а стоявшую посреди комнаты Машу – в Сонино зеркальное отражение.

– Лечи нервы, Соня, – злобно прошипела она самой себе и с силой захлопнула дверь. Стянула штаны с майкой, надела шелковую ночнушку и с раздражением посмотрела на задернутые шторы. – Знаете что? – Подскочив к окну, она раздвинула портьеры, чтобы распахнуть створки. – Да пошли вы! – прокричала статуям в парке и, гордая собой, попятилась к кровати. – Замучилась уже спать в этой духоте.

Соня с наслаждением растянулась на чистых простынях и, кожей ощущая, как холодный туман расползается по комнате, закрыла глаза, чтобы провалиться в беспокойный сон.

– Ну что еще?– Разбуженная посторонними звуками, она нехотя поднялась с постели.

Дверная ручка дернулась вверх и вниз, словно кто-то пытался попасть внутрь.

– Антон? – Соня в нерешительности застыла на месте. – Это ты?

Дернувшись в последний раз, ручка замерла.

– Антош? – настойчиво позвала она брата, не отводя взгляда от двери.

Кто бы ни прятался за ней, застигнутый врасплох, он явно передумал заходить. Соня провернула ключ в замке и на цыпочках вернулась к кровати, где еще долго ворочалась без сна, прислушиваясь к тихим шагам в коридоре.

* * *

Всю ночь напролет она гуляла по парку, вышагивала по тропинкам среди разросшихся елей. Совсем не причиняя боли, те касались иголками ее кожи, оставляя зеленые разводы. Соня не удивлялась, ведь она переместилась в мир рямизевских картин, и окружающая ее действительность была соткана из красок.

– Соня, – услышала она зов с побережья. – Соня, иди сюда…

Покорно свернув на боковую дорожку, она вышла к озеру, на масляных волнах которого переливался свет масляной же луны.

– Соня, иди к нам… – ласково манил ее хор голосов.

В озере резвились три девушки. Они смеялись, плескались тягучей водой и не сразу обратили внимание на застывшую на берегу Соню.

– Иди к нам. – Они синхронно повернули головы, явив лица Сониных подруг. Обрадованная неожиданной встречей, та вошла в густую, словно деготь, воду и схватила за руку ближайшую из девушек.

– Куда ты пропала?

Та уставилась на Соню распахнутыми кукольными глазами, растянув губы в широкой клоунской улыбке.

Запоздало почувствовав неладное, Соня провела пальцем по ее глазам. Светло-серая краска легко размазалась по щекам, оставив след на Сониных пальцах.

– Все нарисовано, забыла? – задорно напомнила Нина и стерла улыбку с собственного лица.

Соня перевела взгляд на Лилю с Кристиной. Следом за Ниной те потерли ладонями лица, размазав краску словно грим.

– Он рисует только русалок, – сообщила Лиля, не размыкая губ.

– Он никогда не рисует людей, – подтвердила Кристина.

– Мы на его картине, значит, мы – русалки, – вмешалась Нина.

– Я не русалка, – замотала головой Соня.

– Уверена, мудрая Соня? – насмешливо поинтересовалась ее пропавшая подруга.

Соня шагнула назад, увязая в черной воде как в патоке.

– Он рисует только русалок, – напирала Лиля, и Соня, отшатнувшись, поскользнулась и с головой ушла в густую липкую жижу.

Судорожно втянула воздух и открыла глаза, впервые за долгое время ощутив не влажную духоту простыней, а хвойную прохладу утреннего парка.

Довольная, Соня потянулась, рывком поднялась с постели и взяла накинутый на зеркало халат. Чувствуя себя отдохнувшей, она приблизилась к окну, прошлась взглядом по аллее статуй и лишь теперь заметила измазанный тиной подоконник. Мутная вода стекала с него на пол – кап-кап. Звук, на который Соня давно перестала обращать внимание.

– Он рисует только русалок, – задумчиво проговорила она, рассматривая парк, где среди сочной зелени белели статуи. Будто притворяясь одной из них, у фонарного столба замерла женщина.

Заметив ее, Соня поспешно закрыла окно и побежала к лестнице, на ходу натягивая пижамные штаны.

– Снова эта мадам вокруг дома бродит, – прокричала она завтракающим Антошке с мамой, выскочила из дома и понеслась в сторону Графского парка, привычным жестом вытирая мокрую ладонь о бедро.

Фурией пронеслась вдоль аллеи «каменного войска», которому позавидовал бы сам Художник мрака, и замешкалась на распутье. По утрам здесь бывало неправдоподобно тихо, как и должно после бури, ведь ночами тут кипела жизнь, скрытая тьмой от любопытных людских глаз.

– Где же ты? – простонала Соня и, опустив взгляд на свои босые ноги, зашагала по мраморным плитам обратно к усадьбе.

Остановилась у двери, с ручки которой капала озерная вода, и, обреченно вздохнув, словно заранее жалела о принятом решении, спустилась с крыльца.

Добраться до озера от усадьбы можно было тремя путями: пройдя по красивой парадной лестнице, окруженной олеандром, или по двум дальним пологим спускам, где лесистая часть упиралась в галечное побережье. Сейчас Соня двигалась к одному из них, ощущая, как ноги слабеют с каждым пройденным шагом.

«Соберись, тряпка!» – рявкнула она себе и, ускорив шаг, едва ли не бегом выскочила на берег к ивам. Крайняя из них – ее ива – сильно приуныла за десять лет: листочки на ветвях поредели, а само деревце еще сильнее склонилось над водой, будто под грузом хранимых тайн. На контрасте со своими пышущими здоровьем соседками эта ива действительно была плачущей.

Соня сжала кулаки и шагнула к дереву. Постояла у шторки ветвей, заходить под которые не было смысла: поредевшие ивовые пряди позволяли разглядеть и камень, и мелкие волны, игриво плещущиеся у его основания.

– Что тебе нужно? – тихо спросила она. – Зачем ты меня преследуешь?

Озеро обдало галечное побережье волной, и вода с шипением отступила, подняв Соню на смех. Леся бережно охраняет свой таинственный флер, и если Соне нужны ответы, она должна искать усерднее.

Вздохнув, она поплелась обратно в усадьбу, где долго оттирала сосновую смолу со ступней и торжественно клялась самой себе, что больше не выйдет наружу босиком – не важно, кто будет выманивать ее из дома: статуи, Маша, Леся или сам покойный батюшка из затопленной церкви явится на поклон.

– Как муха, блин, – ругалась она по дороге из ванной, ощущая, как ноги липнут к паркету.

Плохо закрытое перед уходом окно оказалось распахнутым настежь. Соня окинула взглядом разлетевшиеся по комнате Антошкины рисунки, непредусмотрительно оставленные на прикроватной тумбочке, и со вздохом опустилась на колени.

«Одинаково скромные, сестры не решались признаться рыцарю в любви, но однажды, стоя наверху башни, они взялись за руки и поклялись друг другу, что настанет день и одна из них станет его женой, и тогда вторая покорно отступит в тень», —

прочитала она продолжение Машкиной сказки.

«И вот однажды темной ночью сбежавшая из очередного призрачного заточения черная сестра вернулась в пустой замок. Удивленная, она поднялась на башню и увидела то, что разбило половинку ее сердца, – белая сестра смеялась в объятиях прекрасного рыцаря, позабыв о мучениях своей несчастной сестры».

Даже изображенная неумелой детской рукой, темная из сестер слишком явно воспылала гневом. Сведенные на переносице брови, перекошенный от ярости рот – не требовалась особая проницательность, чтобы догадаться, что последует дальше.

«Разозлившись, она решила мстить. Заманила сестру в призрачную темницу, заковала цепями и оставила на растерзание кровожадным призракам. А сама вернулась в замок и отправилась на свидание, надев сестринские белые одежды. А глупый рыцарь даже не заметил подмены».

– Все мужики одинаковые, спросите у Ариэль. – Соня провела пальцами по самозванке-невесте. Та мило улыбалась жениху, пока совсем неподалеку, на краешке альбомного листа, корчилась в муках ее светлая половинка.

«Влюбленные сыграли свадьбу и зажили счастливо в окруженном лесом замке. Вечерами они, взявшись за руки, поднимались на башню, где молодая супруга пела песни, влюбляя в себя рыцаря все больше и больше», —

рассказывала Маша на предпоследнем рисунке.

Сложив стопкой разлетевшиеся листы, Соня поднялась на ноги и осмотрелась. Один так и остался лежать на подушке. Она взяла рисунок в руки и осознала, что видит его впервые. Апельсиновые волосы были единственным ярким пятном среди инфернальной мешанины черного, серого и бурого: черные стены, серые цепи, бурое платье. И темно-бордовая кровь. Много крови. Соня в ужасе перевела взгляд на текст.

«А другая сестра с тех самых пор сидит в темнице, и ноги ее, перетянутые цепью, кровоточат. Потерявшая голос, она беззвучно молит о пощаде и пытается снять чужую одежду, что стягивает горло змеиной кожей. Но снять ее невозможно, ведь она давно впиталась в кожу ядовитыми чернилами».

– Господи, Маша.– Ошарашенная, Соня медленно опустилась на кровать.– Неужели ты так все видишь? Неужели я настолько виновата?

* * *

Каждую свободную минуту Соня уединялась в комнате, чтобы поглазеть на последний Антошкин рисунок. Он рвал ей душу, сжимал сердце так сильно, что боль становилась физической. Она глотала слезы, кусала губы и к концу дня закуталась в кокон вины такой плотный, что перестала замечать что-либо вокруг.

Роме понадобилось семнадцать камушков, чтобы вывести Соню из морока.

– Ты чего, романтических комедий пересмотрел? – недовольно проворчала она, распахивая окно, в которое Ромка настойчиво кидал галькой.

– Вам не дозвонишься! – возмутился он в ответ. – Целый час занято.

– Наверное, мама с тетей Катей болтает,– пожала плечами Соня.– А ты чего хотел?

– Выходи. – Он повел плечом в сторону темного парка.

– Поздно уже, – засомневалась она.

– Одиннадцати нет.

– Туман.

– А когда тут не туман?

Поджав губы, Соня осмотрела недружелюбно притихший парк.

– Про бешеных кроликов даже не начинай, – предупредил Рома, заметив ее сомнения. – Я тебе час дозванивался и еще столько же добирался. Имей совесть.

– Ладно, – сдалась она и, поплотнее закрыв окно, вышла из комнаты.

– Ты чего смурная такая? – поинтересовался он, когда Соня, зябко кутаясь в материнский кардиган, вышла ему навстречу.

– Да знаешь, события последних дней как-то не настраивают на веселый лад. – Она глянула на освещенную аллею и посильнее обхватила плечи руками.

Густой туман притуплял холодное свечение фонарей, и Ромка с Соней двинулись сквозь него словно через водянистое молоко.

– Да, Валю жалко, – согласился Рома. – Как она сейчас?

– Плохо, – честно ответила Соня. – В реанимации, без сознания. Кристинка говорит, что операция прошла нормально, но она потеряла много крови, поэтому врачи не решаются делать прогнозы.

– Все-таки странно, да? – поразмыслив, проговорил Рома. – Разве бывают у пятнадцатилеток такие проблемы со здоровьем? Ну, то есть наверняка бывают, но не так внезапно. У сестер Калининых бабушка та еще наседка, вечно их супчиками и киселями пичкает, за здоровым питанием всего семейства следит. С чего вдруг открывшаяся язва? Валя же никогда на желудок не жаловалась.

– Не жаловалась, – подтвердила Соня. – По крайней мере, Кристинка такого не помнит.

– Странно, – повторил он. – Еще Нинка слиняла куда-то.

– Нинка вернется, – без малейших сомнений заявила Соня.

Рома хотел было напомнить про Элю, но заметил ее упрямо выпяченный подбородок и промолчал.

– Я собираюсь на днях к Измайловым съездить, – сообщила она. – Взять пленку с Нинкиного дня рождения. Помнишь, мы ее одиннадцатилетие в саду рядом с особняком справляли? Ты еще тогда в фонтан упал.

– Как такое забыть, – усмехнулся Ромка. – А зачем тебе пленка?

– Фотки распечатать, зачем еще?

– Нет, в смысле… – Рома взглянул на Соню, но снова промолчал. – Я чего хотел-то, – спохватился он. – В четверг у Славки Семякина днюха, он ее на даче отмечать собрался. Давай сходим? Да. – Заранее признавая Сонину правоту, он вскинул руки. – Времена нынче суровые, не до тусовок, но все же развеяться бы не помешало.

– Не знаю… – засомневалась Соня.

– Пошли. – Он заговорщицки пихнул ее плечом. – Весело будет. А не будет – уйдем. И пойдем грустить куда-нибудь вместе. Вместе грустить веселее, об этом еще котенок Гав говорил.

– Бояться вместе веселее, – задумчиво исправила его Соня. – Ладно, ближе к четвергу решим. Я в принципе не против.

– Ну и чудесно, – улыбнулся Рома.

– Только одолжение за одолжение.– Она замерла посреди тротуара и ткнула пальцем ему в грудь.– Мне нужно съездить в старый бабушкин дом. Ты поедешь со мной.

– В тот? Заброшенный?

– Ну… да…

– Зачем? – растерялся Ромка.

– Хочу в ее тетрадках покопаться. Песенку одну поискать. – Оставив его удивляться, Соня неторопливо пошла дальше по аллее.

– Песенку? – Он двинулся за ней следом. – Кстати о песенке: что там на днях с Лилькой было? Что за песенка?

Соня вновь остановилась посреди тротуара и еще раз ткнула пальцем, на этот раз в одну из статуй, что затаилась среди отцветших веток сирени, словно неумелый игрок в прятки:

– Она тут раньше была?

Рома поглядел на размытый туманом каменный силуэт.

– Не знаю, – честно ответил он и махнул рукой на соседнюю статую: – А она?

Соня проследила в указанном направлении и усмехнулась:

– Мне кажется, психиатрам, прежде чем ставить пациенту диагноз, необходимо хотя бы разок побывать у него дома. – Она поплотнее запахнула вязаный кардиган и вновь зашагала по будто бы утонувшей в молоке аллее. – То, как человек украшает свое жилище, может очень многое о нем рассказать.