«Бабий Яр» – это была первая премьера в 1962 году, мы только поженились. Эта премьера очень трудно проходила и стоила Дмитрию Дмитриевичу много нервов. Поэма «Бабий Яр» Евгения Евтушенко была опубликована в «Литературной газете». Сначала ее редактор Валерий Косолапов боялся печатать эти стихи. Он посоветовался с женой, и они решили: будь что будет, но он это опубликует. Тираж мгновенно раскупили, «Бабий Яр» передавался из уст в уста, на Евтушенко обрушился шквал официальной критики, Косолапова уволили. Но это был прорыв в двадцатилетнем замалчивании трагедии в Бабьем Яре – расстреле нацистами десятков тысяч киевских евреев. Сперва Шостакович сочинил музыку к «Бабьему Яру». Потом Евтушенко стал к нам захаживать, принес другие свои стихи, Дмитрий Дмитриевич написал еще четыре части, и получилась Тринадцатая симфония. Тринадцатую симфонию играли дома, все слушали. Но в СССР существовала цензура, и на исполнение для публики нужно было получить разрешение.

Дмитрий Дмитриевич хотел, чтобы дирижировал Мравинский. Он поехал к Мравинскому на его дачу под Ленинградом, сыграл ему симфонию на рояле. И они договорились, что Мравинский вернется с гастролей и будет дирижировать, а хор Ленинградской консерватории под руководством Лизы Кудрявцевой, первой в СССР женщины – хорового дирижера, выучит хоровую партию. На этом порешили. Мравинский отправился на гастроли, а Дмитрий Дмитриевич оставил ему ноты и уехал в Москву.

Прошло какое-то время, Слава Ростропович по своим делам поехал в Ленинград и выяснил, что сочинение в планах филармонии не значится, что ноты Лизе Кудрявцевой не передали и что, видимо, Мравинский не собирается это исполнять. И тут вступил в дело Кирилл Петрович Кондрашин, который сказал: что бы ни случилось, он будет дирижировать. Но все солисты отказывались петь.

Сначала Дмитрий Дмитриевич хотел, чтобы спел Гмыря, был такой бас в Киеве. Мы ездили к нему в Киев, Дмитрий Дмитриевич сыграл ему сочинение. Гмыря послушал и на строчках: «Мне кажется – я – это Анна Франк, прозрачная, как веточка в апреле» – спросил, кто такая Анна Франк.

Дмитрий Дмитриевич смеялся, что Гмыря дважды лауреат. Во время войны его пение очень полюбили немцы, и он пел в оккупированных Киеве и Полтаве, его даже вывозили в Берлин, где он исполнил арию Вольфрама в «Тангейзере» Вагнера. И был награжден немецким крестом. А когда Украину освободили советские войска, за него заступился тогдашний ее руководитель Хрущев; вскоре Гмыре дали народного артиста и Сталинскую премию, а в 1960-м – орден Ленина. То есть у него был и немецкий, и наш орден. Поэтому Дмитрий Дмитриевич и говорил, что он дважды лауреат. Но Гмыря, конечно, всего боялся при такой-то биографии. Когда мы уехали из Киева, он прислал Дмитрию Дмитриевичу письмо, что он сходил в ЦК Украины посоветоваться. Там ответили, что вы, конечно, можете это петь, но на Украине это исполняться никогда не будет. Дмитрий Дмитриевич сказал мне: «Забери у него ноты».

Под нами в доме композиторов жил Александр Ведерников, карьера которого в Москве только начиналась, он непрерывно пел Свиридова и был такой поклонник русской музыки. Он сказал, что «Бабий Яр» петь по идейным соображениям не будет, что это противоречит его взглядам, что ли.

Тогда Дмитрий Дмитриевич обратился, уже с помощью Ростроповича, к басу Нечипайло из Большого театра, и тот согласился. Но в день, когда надо было петь, его заняли в опере «Князь Игорь», но мы об этом не знали, он позвонил только Кондрашину. И вот утром 18 декабря мы пошли в Большой зал консерватории на генеральную репетицию. Кондрашин репетирует, а солиста нет. Нет солиста. А незадолго до этого в филармонию поступил такой демобилизованный морячок, Виталий Громадский. И директор филармонии пригласил его в качестве дублера. Он очень мало репетировал, снимал комнату где-то под Москвой, но присутствовал почти на всех репетициях. Телефона у него не было, за ним послали машину, хор и оркестр ждали его, сидели на сцене. Его привезли, и он по нотам все спел. Поставил ноты и исполнил. У него были крепкие нервы. Другой бы психанул, а он нет. Одним словом, морячок. И вечером он пел на премьере.

Это было время, когда Хрущев проводил печально известные «встречи с творческой интеллигенцией». И как раз накануне премьеры, 17 декабря, была первая встреча в Доме приемов ЦК КПСС на Ленинских горах. Дело в том, что в начале декабря Хрущев посетил выставку авангардистов в Манеже, которая ему очень не понравилась, и вот три недели спустя он пригласил на банкет художников, писателей, композиторов и там орал на скульптора Эрнста Неизвестного, обрушился на Эренбурга и Евтушенко. С этого собрания Дмитрий Дмитриевич приехал поздно и очень расстроенный. А с утра была та самая репетиция перед премьерой, когда в пожарном порядке искали солиста. В консерваторию приехали какие-то важные люди в черных костюмах, которые вроде как и спать не ложились: они были на том скандале, который накануне устроил Хрущев. И вот в перерыве они подошли к Дмитрию Дмитриевичу и сказали, что после репетиции его просят зайти в Центральный комитет партии.

Я поехала с Дмитрием Дмитриевичем. Мы подъехали к зданию ЦК, и он сказал мне, что сейчас его будут заставлять отказаться от премьеры. Я сидела в машине и ждала. Он пошел к заведующему отделом культуры ЦК Поликарпову. Этого Поликарпова я хорошо знала. Когда я училась в педагогическом институте, он был ректором. А потом он у нас преподавал, марксизм или что-то такое, чего мы не хотели знать и слышать. Пока мы ехали, они там взвешивали – запретить или разрешить, какой скандал будет больше? В конце концов сошлись на том, что лучше разрешить, потому что по всей Москве знали, что будет такая премьера и что Кондрашин будет дирижировать. И когда Шостакович пришел к Поликарпову, тот сказал: «Дмитрий Дмитриевич, нам сообщили, что вы волнуетесь. Вы не волнуйтесь, премьера будет». И Дмитрий Дмитриевич вернулся от него уже несколько успокоенный.

Вечером мы пешком пришли на премьеру – из нашей квартиры на улице Неждановой до Никитской, где находится консерватория, рукой подать. Зал был битком набит, там было душно, очень много народу. Какой-то хорист на сцене упал в обморок.

Ирина Антоновна читает «Бабий Яр» так, как будто мысленно переносится в тот декабрьский морозный вечер 1962 года, когда те, кому посчастливилось попасть на первое исполнение Тринадцатой симфонии, не могли сдержать слез. Со сцены под музыку великого композитора звучали слова, которые недавно было страшно произнести даже на своей кухне. И когда смолкли последние аккорды, зал потрясенно молчал несколько минут, прежде чем взорваться аплодисментами. И тогда на сцену из зала поднялся смущенный, как всегда на премьерах, Шостакович, взбежал Евтушенко… Ну а дальше была тишина в прессе, словно не было симфонии вовсе и на событие, потрясшее всех, наложено «вето молчания». Потом появилась статья, что Шостакович «пошел не туда», и Евтушенко заставили переписывать куски «Бабьего Яра». К тому же скоро на Западе вышла пластинка с нелегальной записью московского концерта, и все гадали, откуда она взялась. Официально симфония не записывалась и не транслировалась ни по радио, ни по телевидению. Вот версия Ирины Антоновны.

В Большом зале консерватории на шнуре висел микрофон. А справа, если вглядеться, можно было заметить окошечко, за ним была студия, где концерты записывали для начальства. Вот там и записали Тринадцатую симфонию во время первого исполнения, и, видимо, звукорежиссер сделал себе копию. Это было ужасно, потому что через несколько дней запись оказалась не только в ЦК, но и за границей. И тут же вышла пластинка. Это был кошмар полный. Потом, уже в 1970-м, Юджин Орманди сыграл Тринадцатую симфонию с Филадельфийским оркестром, тогда она впервые прозвучала за рубежом. Не знаю, где они взяли ноты…

В марте 1963 года Дмитрий Дмитриевич сказал, что мы поедем в Минск; поступило приглашение от Вити Катаева, был такой дирижер, он присутствовал на московской премьере, она его ошеломила, а тут ему предложили возглавить Государственный симфонический оркестр Белоруссии, и он решил немедленно сыграть Тринадцатую симфонию. Был уже негласный запрет на ее исполнение, хотя официально его никто не объявлял, но в библиотеке Союза композиторов ему отказались выдать партитуру, сказали, что запрещено. Оркестровые партии он раздобыл у библиотекаря оркестра Московской филармонии, они вместе вынесли из служебного входа консерватории три пачки нот и погрузили в такси. Партитуру привез с собой в Минск уже Дмитрий Дмитриевич. Как назло, 7 марта 1963 года Хрущев снова собрал в Кремле писателей, художников и композиторов, и там уже предметно напал на поэму «Бабий Яр» и Евтушенко, который «не проявил политическую зрелость» и «обнаружил незнание исторических фактов». А если был скандал на собрании интеллигенции, где Хрущев кричал на всех, то потом это повторялось во всех республиках. Когда мы приехали в Минск, там готовилось апрельское «совещание творческой интеллигенции для обсуждения итогов московских встреч». И Дмитрий Дмитриевич ездил в ЦК Белоруссии и объяснялся по этому поводу. Но тем не менее 19 марта 1963 года Витя Катаев все же исполнил Тринадцатую симфонию. Громадский был занят, другого баса не нашлось, но согласился петь баритон из Москвы Аскольд Беседин. И все евреи города Минска, а их там было много, пришли на премьеру.

Ну а потом, зимой 1966-го, был Новосибирск. Нас позвал дирижер Арнольд Кац, он тоже был в зале Московской консерватории на премьере и с тех пор мечтал о Тринадцатой симфонии. Он исполнил ее в Новосибирском театре оперы и балета. Это был третий и последний дирижер, который решился сыграть «Бабий Яр» перед полным его запретом на долгие годы – фронтовик, военный дирижер, дошедший до Берлина, да и Новосибирск, город ученых, был посвободнее и посмелее… Помню, стоял жуткий мороз. В Академгородке нас отвели в домик большого математика Александра Даниловича Александрова, которого Дмитрий Дмитриевич знал еще с Ленинграда, и почему-то поместили на неотапливаемой террасе отдохнуть. И, к нашему счастью, мы увидели, что у него есть все книги, которые мы мечтали прочитать и которые были нам недоступны в то время. И вместо того, чтобы отдыхать, мы стали лихорадочно читать все: и Солженицына, и всю эту литературу.

Ирина Антоновна до сих пор помнит стихи «километрами». Хотя «Бабий Яр» только первая часть Тринадцатой симфонии, но он вытеснил из нашего сознания остальные четыре. Но она тут же прочла мне запомнившиеся ей строчки из третьей части симфонии – «В магазине» – как выяснилось, тоже крамольные по тем временам.

«Однажды Шостаковича, – сказала она, – обступили кондрашинские оркестранты и спросили: „Дмитрий Дмитриевич, а почему Тринадцатую симфонию не играют?“ Один, самый умный сказал: „Неужели ты не понимаешь? То про евреев было нельзя, а теперь про продукты нельзя“. Дмитрий Дмитриевич очень смеялся… И знаете, он выбрал для четвертой части симфонии стихотворение „Страхи“». И начала читать наизусть:

«Некоторое время назад я была в Чикаго, – продолжила Ирина Антоновна, – и там исполнялась Тринадцатая симфония, дирижировал Риккардо Мути, а потом была встреча с публикой. И кто-то вдруг спросил: „Вот там одна часть называется 'Страхи'. А в России есть сейчас страхи?“ Я сказала, что есть, а у вас?»