Шостакович был ленинградский человек. Он сказал, что должен меня отвезти в Ленинград, познакомить со своими друзьями. Друзей оказалось немного, прежде всего Гликман, который снимал дачу в Сестрорецке. В Ленинграде мы зашли на Невском в Елисеевский магазин, купили батон вареной колбасы и бутылку водки, сели на Манежной площади на автобус и поехали в Сестрорецк. Автобус был полный, мы всю дорогу стояли. Исаак Давидович Гликман, друг еще с 1930-х годов, заведовал отделом филармонии во времена их питерской молодости, а когда Дмитрий Дмитриевич представил меня ему, был профессором Ленинградской консерватории, преподавал историю театра, но занимался и литературой, и переводами, и кинематографом, всем на свете, изумительный был человек. А мама Гликмана приготовила чудные котлеты, наша колбаса вообще не пригодилась.

В Ленинград мы ездили на «Красной стреле» и всегда встречали много знакомых и на перроне, и в поезде. Все ездили в Ленинград на этой «Красной стреле». Там приносил чай человек в белых перчатках. Много позже Гликман гостил у нас в Москве, и, когда ему надо было возвращаться, Дмитрий Дмитриевич сказал, чтобы я пошла на вокзал его проводить. Мы уже стояли у поезда, и тут явился балетмейстер Большого театра Юрий Григорович, который в этот день получил звание народного артиста СССР. Помню, он был пьян и в разных башмаках, от разных пар.

В Ленинграде мы с Дмитрием Дмитриевичем обычно останавливались у его сестры Марии Дмитриевны, возле Невского проспекта. Мы ходили в консерваторию. Дмитрий Дмитриевич согласился наряду с Московской преподавать еще и в Ленинградской, взял аспирантов. Среди них были некоторые очень способные, например молодой композитор Борис Тищенко. Однажды он пришел к нам в квартиру Марии Дмитриевны, чтобы сыграть Дмитрию Дмитриевичу новое сочинение. Музыка была необычная. И, когда он ушел, я спросила: «Что это такое?» Дмитрий Дмитриевич ответил, что это «Грустная песня» на стихи Бродского. Я заинтересовалась, попросила, чтобы мне перепечатали на машинке. И мне принесли поэму «Холмы» и много ранних стихов Бродского. Мне они очень понравились, его не публиковали, этот был «самиздат».

В это время Бродского арестовали якобы за тунеядство, был суд над ним. К нам приходил Женя Чуковский, сказал, что его дед, писатель Корней Иванович Чуковский, просит, чтобы они вместе – Дмитрий Дмитриевич и Корней Иванович – поехали на почту и послали в суд письмо, чтобы его не сажали в тюрьму. Но их письмо не фигурировало в суде, судья сказала Бродскому, что «ваши знаменитые защитники должны были заверить подписи у нотариуса». Бродского выслали из Ленинграда в северную деревню, все очень его жалели. А Дмитрий Дмитриевич знал его отца, Александра Ивановича Бродского, потому что он был фотограф и работал до войны в вечерней «Красной газете». Они были почти ровесники… И потом Евтушенко привез стенограмму Фриды Вигдоровой – она тайно записала весь суд над Бродским, чтобы люди узнали, как это было.

Дмитрий Дмитриевич любил Ленинград, и я очень любила Ленинград. В Малом зале Ленинградской филармонии за ним застолбили место, и, когда уже его не стало, поклонники клали туда цветы.