С подачи Дмитрия Дмитриевича Ростропович тоже купил дачу в Жуковке, в поселке Академии наук, на соседней улице. И в Жуковке стало душевней, мы много общались, приходили к ним с Галей Вишневской в гости. Слава обожал Шостаковича, часто бывал у нас, он был первым исполнителем его виолончельных концертов. Кругом жили академики очень важные, все друг друга знали много лет, ходили по одним и тем же улицам, гуляли по «кружку», как старожилы Жуковки называли пешеходный маршрут. За поворотом жил академик Игорь Евгеньевич Тамм, нобелевский лауреат по физике, один из главных в советском атомном проекте. Соседом напротив нас был Николай Антонович Доллежаль, конструктор реактора первой в мире атомной электростанции. Они с женой Александрой Григорьевной и дочкой Наташей были очень симпатичные люди. Дочь Дмитрия Дмитриевича Галя любила маджонг, это такая китайская игра в кости на четверых. Они с Дмитрием Дмитриевичем ходили к Доллежалям играть в маджонг. Я не умела. Помню, как еще один наш сосед, Александр Семенович Займовский, у которого была сложная профессия, что-то связанное с металлами и новыми сплавами, подарил свою книгу Дмитрию Дмитриевичу. Книжка вся состояла из каких-то непонятных формул.
Каждый Новый год мы встречали вместе, сначала у Доллежалей, потом у нас, потом на Славиной даче. Переходили из дома в дом, Галя Вишневская пела, Слава аккомпанировал. Однажды по приглашению Ростроповича из Англии приехали Бриттен и его друг тенор Питер Пирс. Слава с Галей показывали им Москву, а потом они гостили у них на даче. И новый 1966-й год мы встречали вместе. Пирс пел, Бриттен садился за рояль, это был замечательный вечер. В прошлый их летний приезд Ростропович возил Бриттена и Пирса в Армению, у них были концерты в Ереване, затем они жили в Доме творчества композиторов в Дилижане и на обратном пути даже заехали в Михайловское, к Пушкину.
Потом началась история с Солженицыным, которого Слава пригласил пожить во флигеле на своей даче. Это было время, когда он полюбил Наташу Светлову, в будущем Наталию Дмитриевну Солженицыну. Она жила с ним в этом флигеле на Славиной даче. Он звал ее Алей, привел к нам и сказал: «Познакомьтесь, это Аля». Роман развивался на наших глазах.
За Солженицыным установилась слежка; стояла машина на нашей железнодорожной станции, еще одна машина ездила по «кружку», смотрели, кто куда идет, и докладывали наверх. Следили за Солженицыным. Ну и за Сахаровым, конечно. У него тоже была тут дача.
Ростропович написал открытое письмо редакторам четырех газет, включая «Правду» и «Известия», в защиту Солженицына, которого власти начали травить за присуждение ему в Швеции Нобелевской премии. Кончилось это очень печально, потому что в один прекрасный день Ростроповичу перестали давать концерты. Он заметался, он не мог без этого жить. И тогда выступила Галя, сказала, давай уедем на год. И Ростропович написал Брежневу письмо с просьбой их отпустить. Когда отправил, пришел к Дмитрию Дмитриевичу, показал письмо. Дмитрий Дмитриевич ужаснулся: «Слава, что вы сделали!» Но уже было невозможно вернуть, и судьба Ростроповича была решена. Они уехали с детьми за границу и там остались.
Академик Сахаров стал чаще бывать в Жуковке со своей новой женой Еленой Боннэр. Однажды, когда они гуляли на «кружке», Сахаров подошел к Дмитрию Дмитриевичу и сказал: «Не хотите ли присоединиться к нам? Вот моя дача, приходите, мы там встречаемся, разговариваем. Мы стараемся помогать политзаключенным». Дмитрий Дмитриевич не забыл, как его мордовали по поводу его сочинений, знал, что все могут запретить играть. Вот сейчас исполняют, а потом вдруг запретят, и не будет этой музыки. И еще он запомнил с тридцатых годов, что если собирается какая-то группа и что-то обсуждает, то один из них обязательно пойдет и сообщит куда надо, о чем шла речь. И он сказал, я тоже помогаю заключенным, он действительно способствовал реабилитации друзей после смерти Сталина. В общем, отказался. Больше Сахаров к нему не обращался.
Ну вот позвонили из «Правды» и просили, чтобы Шостакович подписал открытое письмо композиторов и музыковедов с осуждением антисоветской деятельности Сахарова, который был нашим соседом. И какое, собственно, письмо тут подписывать? Дмитрий Дмитриевич даже и не подумал ничего подписывать. Они очень настойчиво звонили на дачу. Им отвечали, что Дмитрий Дмитриевич работает, потом что Дмитрий Дмитриевич уехал. Стали звонить в московскую квартиру. Он замучился и сказал: «Давай уйдем. Не скажем никому и уйдем из дома». И мы пошли в кино. В кинотеатр «Октябрь» на Новом Арбате. Там показывали что-то очень веселое, «Двенадцать стульев» кажется. Мы сели смотреть. А настроение очень плохое. Дмитрий Дмитриевич говорит: «Пойдем отсюда». Мы встали, но тут, завидев самого Шостаковича, бежит директриса кинотеатра: «Дмитрий Дмитриевич, вам не понравилось?» – «Очень понравилось, но работа, понимаете». Мы вышли. Куда деться? Решили идти в Кинотеатр повторного фильма на Никитскую. Сеанс уже начался, мы попали где-то в середине и по чьим-то ногам протиснулись. Показывали хороший фильм, в главной роли очень красивая актриса Вика Федорова. Там почему-то все время использовались отрывки из квинтета Дмитрия Дмитриевича, что его удивило… Так как мы смотрели фильм с середины и нервничали, то Дмитрий Дмитриевич говорит: «Наверное, уже отдали в типографию этот самый номер „Правды“, и мы можем вернуться домой». Мы пошли домой. Они больше не звонили, действительно. А на следующий день мы открыли «Правду», а там это письмо напечатано и стоит подпись Дмитрия Дмитриевича. Ну и что делать? Отвращение он почувствовал, но писать опровержение, что ли? Что делать-то? А мне говорил потом Шнитке, что с ним тоже была такая история, он отказался подписывать не это, но другое письмо, а его подпись поставили. И я не знал, что делать, сказал Альфред.
Через несколько лет после того, как я записала Ирину Антоновну Шостакович, я делала фильм про еще одну великую вдову, Наталию Дмитриевну Солженицыну, и она вспоминала:
«Когда Александр Исаевич жил в Жуковке, он гулял по тем же улицам и, разумеется, встречал соседей и кланялся им. Но из всех обитателей Жуковки общался только с Сахаровым и с Шостаковичем. И с Ириной Антоновной, которая, кажется, к нему заглядывала, но он-то точно к ним на дачу приходил. Солженицын был вообще большой любитель музыки, она присутствовала в его жизни, у него было много пластинок, меньше, чем у меня, но потом мы объединили это наше хозяйство. Но Шостакович не был среди его первых музыкальных любовей. Он предпочитал немецких композиторов, они ему были близки, Чайковского еще любил и Рахманинова, но все-таки его композиторами были Бетховен, Моцарт, Шуберт и Бах. Но он, конечно, очень-очень высоко ценил Шостаковича. И Шостакович в какой-то момент хотел написать оперу по его рассказу „Матренин двор“, чему, конечно, был бы счастлив Солженицын, если бы это осуществилось. Но это не осуществилось.
Александр Исаевич хорошо понимал масштаб Шостаковича, и не только масштаб, но его огромнейшее значение для культуры всего этого времени. Вообще, Шостакович был как бы не запрещенный человек. Его то преследовали, то не преследовали, но музыку исполняли. В случае Шостаковича это было не так, как просто непечатаемый литератор или неисполняемый композитор, – нет, не так. Но он был выразителем тех чувств и тех мыслей, которые общество не могло высказать вслух, как если бы по внешней какой-то причине было немое. Вот оно немое, способно только мычать. И среди этого общества находится человек, который может не мычанием, а страстной, трагической, нежной и сокрушительной музыкой все это выразить. То есть это были музыкальные уста запертого общества.
И многие это чувствовали, не пропуская ни одной его новой симфонии. Собиралась вся Москва, ну как вся Москва – сколько вмещал Большой зал консерватории, или в Ленинграде филармония, немало, около двух тысяч человек в каждом зале. Эти люди, которые ходили на Шостаковича, многие друг друга знали, но все-таки не все же, однако по лицам все были знакомы – за исключением небольшого числа студентов на галерке. Потому что это были люди, которые умели перевести звуки, созданные Шостаковичем, на тот язык, который нельзя было произнести словами».