Как записной идеолог Пушкин поставил на силу, как поэт и свободный мыслитель – на сердце.
В 1828-м создан устрашающий “Анчар”. “Человека человек” посылает “властным взглядом” к дереву яда; читателю предъявлен образ государя, для которого чужая смерть – ничто.
…И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.
А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.
А в 1830-м, в разгар холерной эпидемии, Пушкин сочинит стихотворение “Герой”. И в нем напомнит о предании, связанном с Наполеоном: в год пушкинского рождения Бонапарт вошел в чумной барак Яффы и поддержал больных.
Одров я вижу длинный строй,
Лежит на каждом труп живой,
Клейменный мощною чумою,
Царицею болезней… он,
Не бранной смертью окружен,
Нахмурясь ходит меж одрами,
И хладно руку жмет чуме,
И в погибающем уме
Рождает бодрость… Небесами
Клянусь: кто жизнию своей
Играл пред сумрачным недугом,
Чтоб ободрить угасший взор,
Клянусь, тот будет небу другом,
Каков бы ни был приговор
Земли слепой…
Написано это в осенние дни 1830 года, когда Пушкин оказался заперт в Болдино и сочинял “чумную” маленькую трагедию; впереди его ждали женитьба и счастье либо горе и смерть. Между Поэтом и его Другом (опять Друг, опять полемика) идет спор: а что, если Бонапарт НЕ входил в чумной барак, как утверждает его секретарь Бурьен в только что (1829–1830) изданных “Воспоминаниях”?
друг
Мечты поэта,
Историк строгий гонит вас!
Увы! его раздался глас, —
И где ж очарованье света!
Поэт формально соглашается, но завершает стихотворение моральной декларацией: “Тьмы низких истин мне дороже / Нас возвышающий обман… / Оставь герою сердце… что же / Он будет без него? Тиран…” Потому что прославляет не мужество будущего императора французов, не милосердие, а то, что называется эмпатией, – сопереживание, готовность разделить страдания и ужас обычного человека. Раньше оппозиция была другая: “Уж просвещенье иль тиран”; теперь переживание важнее просвещения.
друг
Утешься…………
29 сентября
1830
Москва
Смысл этого пассажа: утешься, потому что “Воспоминания” Бурьена оказались фальшивкой. Наполеон был в чумном бараке, его сердечное проявление реально, он герой с сердцем. Но также потому, что 29 сентября 1830 года Николай Первый прибыл в холерную Москву и (по свидетельству Бенкендорфа) посещал больницы и бараки, как бы повторяя наполеоновский жест. Зачем? Чтобы спасти больных? От появления царя они не спасутся; к расслабленным и прокаженным приходит Христос, чтобы их исцелить, а вожди приходят для другого: чтобы поддержать морально, проявить героизм сердечности. А в пушкинской картине мира бессердечие политика и отказ писателя от умягчения власти – сравнимые проступки. Помогает умягчение или нет, но долг остается долгом, его следует исполнить.
Тут в сюжете снова появляются Тургеневы.
В конце XVIII века русские дворяне открывали для себя мир эмоций, в том числе мужских, учились плакать и не стесняться слез. Не “прослезиться”, то есть проявить “минутную слабость”, а именно “заплакать” и тем самым обнаружить внутреннюю глубину. Вот знаменитое письмо Тургеневу, отправленное Андреем Кайсаровым, выпускником Гёттингенского университета, в будущем – автором диссертации о крепостном праве в России. Кайсаров пишет: “…зашли мы с Жуков<ским> к Александру, он лишь только взошел и заплакал, я хотел утешать Александра, обнял его как брата моего любезного Андрея и сам плакал. Не знаю, отчего представилось мне, что я простился с тобой навсегда. В эту минуту входит твой батюшка. Подошел к нам: что вы делаете братцы и сам заплакал”.
Но Пушкин делает следующий шаг: эмоции становятся политическим фактором. Он не единственный, кто движется в заданном направлении, но делает это решительней многих. Впереди работа над поэмой “Анджело” и “Капитанской дочкой”, где драма власти, долг гуманности и милосердие соединятся. Но “свободный ум” влек Пушкина в одном направлении, а подневольное призвание идеолога – в другом.