Простак вдавливает сигарету в песок:

- Сержант, скажи ему, чтоб прекратил эту хрень.

- Какую хрень? - спрашивает Пшеница.

- Это его бандитское трепло, будто он барыга на углу. Я вырос среди такого дерьма. Не хочу это слышать, вот что я говорю.

- Жесткий чувак, - бормочет Гетто.

- Оба заткнитесь, - обрывает Пшеница. - Хватит красть мой кислород.

Вот как безумна эта война. Гетто - парень из кукурузных полей Бугерснота, Небраска. Где-то среди початков он подцепил уличный стиль и стал "оригинальным гангстером". Хочет быть хип-хоп магнатом. А Простак, пацан из Восточного Лос-Анджелеса, не хочет ничего общего с этим. Ему нужна толстая жена и ферма. Он даже признается, что любит кантри. Как будто они поменялись личностями. Никто не мог это понять. Но иногда в войне ничего не имеет смысла.

- Стоп, - тихо говорит Чувак, и все напрягаются, как пружины. Они знают, что он что-то заметил. Тон его голоса говорит сам за себя: - Что-то шевельнулось.

* * *

- Собака, - ворчит Пшеница под нос. - Это ебаная собака.

- Вот и все, - говорит Говнюк.

Надежда в его голосе почти разрывает сердце; она могла бы выжать слезы из камня. Ему осталось меньше двух месяцев, и он хочет, чтобы они прошли легко и гладко. Не хочет домой в мешке или без полного набора конечностей и яиц. Два месяца. Он уже мечтает о днях, когда их станет меньше десяти.

Бешеная Восьмерка тоже выглядывает из-за стены, сканируя темноту своим пулеметом М249 SAW. У него полный боекомплект, и он отчаянно хочет его выпустить. В тихие ночи, когда другие пытаются вздремнуть или расслабиться, Бешеная Восьмерка все еще на войне, говорит о своем оружии, что он может с ним сделать, как это инструмент любви и смерти. Как он должен опустошать его каждый день, иначе не удовлетворен. Он будет трещать об этом, пока кто-нибудь - обычно Простак или Гетто - не скажет, что это звучит, будто он про свой член говорит.

- Дай мне силуэт, о милосердный Боже, - бормочет Бешеная Восьмерка. - Хоть один силуэт, чтобы я мог его завалить во имя твоей славы.

- Заткнись, ты, чокнутый, - говорит ему сержант Пшеница.

Он осматривает улицы через свои приборы ночного видения, похожий на лупоглазого марсианского захватчика.

- Ничего не вижу, - говорит он.

- Нет... подожди, - тихо бормочет Бешеная Восьмерка. - Что-то... видел, как что-то шевельнулось... клянусь. Хочешь, я встряхну кусты? Покажу неверным руку Господа всемогущего?

- Держи огонь при себе, пока я не скажу.

- Вы, ребята, понимаете, что вы дергаетесь из-за каких-то собак, да? - спрашивает Простак. - Они просто голодные. Не наелись раньше, вот и вернулись. Погрызут и уйдут. Успокойтесь.

- Он прав, - говорит Пшеница. - Всем остыть. Вы шумите, как десять обезьян, трахающих ведро.

Но Чувак не уверен - он что-то слышал там. Что-то, что не имеет смысла: жужжание, похожее на крылья огромного насекомого.

Мерф хмыкает. Сигарета висит у него во рту, пока он держит М4 в боевой готовности. Как и Бешеная Восьмерка, он всегда готов стрелять. Кажется, ему это нравится, будто все его жизненные разочарования и обиды воплощены там в виде хаджи, и он не успокоится, пока не перебьет их всех. У него гранатомет М203 под стволом М4, и мало что в жизни приносит ему столько радости, как стрельба из него. Когда дерьмо летит, и вокруг рвутся снаряды, он чертовски взволнован, точно отправляя гранаты на вражеские позиции. Как фанат баскетбола радуется трехочковому с половины площадки, буя!

Однажды Чувак спросил его, почему он так мало говорит. Мерф ухмыльнулся и сказал:

- Когда я заговорю, враг меня услышит. Можешь быть уверен. Я здесь, чтобы говорить с ними.

Чуваку это понравилось. Это было как дешевая фраза из дурацкого фильма с Чаком Норрисом. Сценаристская чушь. Такая мозговая ерунда, которую придумывает человек, никогда не бывавший в боевой зоне.

- Что там? - спрашивает Простак.

Но Чувак не уверен. Что-то там не так, и это заставляет его яйца сжаться, а кожу на животе покрыться мурашками, как перед контактом с врагом. Он ничего не видит в прицел, но это не значит, что там ничего нет.

- Думаю о той сумасшедшей старухе в Фаллудже, - говорит Простак раненым голосом.

Пшеница сплевывает за стену:

- Не думай.

- Это не так просто, сержант. Я не холодный, расчетливый природный убийца, как ты. Я уважаю человеческую жизнь и все такое.

Гетто выдает свой фирменный смех, как пулеметная очередь:

- Слышал, сержант? Это реально, йоу.

- Не говори об этом, - говорит Говнюк, словно тема его пугает. - Просто не надо.

Простак качает головой:

- Интересно, что она нам сказала... ты слышал лейтенанта, это был не арабский. Что-то другое. Что-то плохое.

Бешеная Восьмерка жует табак:

- Она нас проклинала. Навлекала смерть на нас.

Кожа Чувака покрывается мурашками. Эта мысль несет в себе ужасный вес, и он не совсем понимает почему. Он вспоминает звуки ее слов - что-то очень старое и очень страшное.

Бешеная Восьмерка гладит ствол своего SAW:

- Слушайте слова, что были сказаны! За то, что мы сделали, мы прокляты выше скота и зверей полевых! - он коверкает Бытие 3:14. - На животе своем поползем и прах будем есть все дни жизни нашей!

- Это последнее предупреждение, фанатик, - говорит Пшеница. - Еще одна воскресная школа, сказки про возрождение, и ты будешь чистить сортиры на базе. Ты больше никогда не коснешься этой пушки.

Это реальная угроза, явная и близкая опасность. Бешеная Восьмерка отступает, прижимая SAW к груди. Без него, они знают, он не существует.

- Она сказала эти ужасные слова, и - бум-бах! - на следующую ночь лейтенант пропал. Исчез, - говорит Простак, зная, что все об этом думают. - Как какая-то старая ведьма, что наложила проклятье.

Чувак изучает улицу. Что-то здесь не так. Что-то изменилось в мгновение ока.

- Что-то произошло, - говорит он.

- Заткнись, - обрывает Пшеница. - Все заткнитесь. Я что-то слышу.

* * *

Они все это слышат - нарастающий гул, стон, как будто целая армия великанов движется в их сторону. Это странно, необъяснимо и немного пугающе.

- Муджи, - шепчет Бешеная Восьмерка больше себе, чем другим. - Армия самоубийц идет на нас. Давайте, ублюдки. Я сожгу ваши задницы, во славу Иисуса.

- Тихо, - рявкает Пшеница.

Да, сначала это похоже на приближающуюся армию, возможно, на тяжелых машинах или - возможно - на конях. Но это не то. Это гнев природы. Он рычит, вопит, выплевывая легкие, пока земля начинает дрожать, а ветер поднимает пыльные облака, крутящиеся вокруг них. Они чувствуют, как песок впивается в лица, превращая мир в крутящееся теневое шоу.

- Песчаная буря, - говорит Пшеница. - Кажется, знатная.

- Но ничего же не должно быть! - возражает Простак. - Мы все видели погоду! Должно быть ясно и спокойно! Должно...

- Головы вниз! - кричит Пшеница над шумом.

Песок наступает, подгоняемый яростным, безумным вихрем, который воет и кричит, извергая чистую ярость ада. Чуваку кажется, что это миллионы ночных насекомых кружатся вокруг, роясь в черных облаках. Словно в подтверждение, буря выдыхает горячее, зловонное дыхание, как чумная яма, извергающая трупы.

Теперь тьма еще гуще - это чернота глубокого космоса, где света не существует. Это саван, наброшенный на них. Яростные пыльные вихри царапают кожу, как наждачная бумага. Песок покрывает их, забивается в глаза даже через очки. Он оседает на лицах, забивает носы. Крупинки хрустят между зубами. Хотя ночь прохладная, буря приносит лихорадочную жару, высушивая их. Кто-то ругается. Кто-то кричит.

А потом, так же быстро, как началась, буря стихает, и они отряхиваются, как мокрые псы. Они смахивают песок с лиц и полощут глаза водой из фляг.

- Что это, черт возьми, было? - спрашивает Простак, его голос молит о разумном объяснении.

Пелены пыли все еще витают вокруг, медленно оседая на землю. Это пугающий момент, потому что если сейчас нападут боевики, они будут в беде. Запыленные. Растерянные. Дезориентированные. Нехорошо. Они снимают шлемы, вытряхивают их, пальцами вычесывают песок из волос.

- Наденьте свои чертовы каски обратно, - рявкает Пшеница.

Шлемы снова на головах. Оружие проверено.

- Чуешь запах? - говорит Говнюк. - Как будто что-то сдохло.

- Странно, - соглашается Чувак.

Вокруг них не только двухфутовые сугробы песка, но и что-то вроде черных угольков размером с конфеты. Они хрустят под ботинками. Солдаты стряхивают их с формы и рюкзаков.

- Что за дерьмо такое?

Бешеная Восьмерка поднимает один из кучи у своих ног. Он разглядывает его в свете фонарика "Tekna".

- Какой-то жук. Муха... чертова гигантская муха.

- Что за бред ты несешь? - хочет знать Пшеница. Фонарик на ночной операции - большой запрет. Это приглашение для снайпера. Тем не менее, он выхватывает его из рук Бешеной Восьмерки и светит вокруг. - Ну, чтоб мне провалиться...

Мухи.

Большие твари. Тысячи и тысячи их разбросаны вокруг взвода, смешаны с песком, сложены, как муравейники. Пшеница начинает сгребать их рукой, тихо ругаясь. У них большие крылья, раздутые фиолетово-синие блестящие тела. Огромные желтые совиные глаза и мерзкие зазубренные хоботки, острые, как сверла.

- Песчаная буря полная мух? - спрашивает Простак.

- Это неправильно, - говорит Говнюк, пиная кучи ногами, будто боится, что они его заразят. - Это, черт возьми, неправильно.

Пшеница хмыкает:

- Из всего сумасшедшего дерьма... - oн отделяет одну мертвую муху от остальных. Надавливает пальцем на игольчатый хоботок и отдергивает руку. - Черт... острый, как гвоздь.

Теперь взвод находит мертвых насекомых повсюду - раздавленных под собой, в волосах, застрявших в снаряжении. Осторожно, с дрожью отвращения, они вытаскивают их. Обломанные хоботки торчат в тактических жилетах, ремнях и штанах.

- Черт, - говорит Говнюк. - Три жала в руке. Думал, это колючки. Дерьмо.

Чувак вытаскивает одно из шеи, другое из щеки.

- Проклятые твари.

- Они не ядовитые, да? - спрашивает Простак, выдергивая полдюжины из штанов.

- Мы стали нечистыми, - говорит Бешеная Восьмерка. Кажется, он почти рыдает. - Нимрод... Нимрод.

- Единственный Нимрод, которого я вижу - это ты, - сообщает ему Пшеница.

Бешеная Восьмерка медленно качает головой:

- В Библии. Это в Библии. Нимрод, вавилонский царь. Он приносил в жертву детей. Бог послал к нему муху. Она залезла ему в нос и съела мозг.

- Скажи ему заткнуться, - говорит Говнюк.

Пшеница тихо ругается:

- Черт возьми, Бешеный. Если бы муха пошла за твоими мозгами, она бы с голоду сдохла.

Говнюк нервно хихикает.

Но Бешеная Восьмерка не унимается:

- Вы не понимаете. Вы все слепы к проклятию на нас за убийство той женщины и ее детей! Оглянитесь.

- Ирак. Ну и что? - говорит Чувак.

- Сейчас! Сейчас! Но тысячи лет назад это был Вавилон, древнее царство. Мы виновны в том же грехе, что и Нимрод, и Бог послал мух, чтобы мучить нас.

- Заткнись, черт возьми, - приказывает Пшеница.

Чувак молчит. Ненормально, - думает он. - Это ненормально.

- Долбаная страна, долбаная пустыня, долбаный мир, - говорит Пшеница. - Чертов цирк уродов.

Говнюк ходит кругами, проводя руками по броне и рукавам.

- Господи, я чувствую их повсюду. Посмотрите на них. Мы могли утонуть в них!

- Заткнись, дерьмоголовый, - рявкает Пшеница. - Просто мертвые жуки.

Гетто пьет воду из фляги, выплевывает песок, а потом давится чем-то еще: мухой.

- Дерьмо! В моей фляге, йоу!

- Наверное, прилипла к горлышку, - говорит Чувак. - Ты смыл ее в рот.

Гетто расслабляется. Это логично.

- Погоди... где, мать его, Мерф?

Теперь все оглядываются, напряжение растет, сердца колотятся. Рты пересохли, глаза широко раскрыты. Приборы ночного видения включены. Все сканируют улицы, темные остовы разбомбленных зданий в бледно-зеленом мерцании. Тени ползают и скользят, но Мерфа нет.

* * *

Чувак боится, как и остальные. Страх глубокий и реальный. Холодные руки сжимают его сердце, заставляя кровь бурлить в венах. Все ищут, ищут. К черту периметр. К черту все, кроме поиска Мерфа. Он псих, и все это знают, но он один из них. Брат. Его надо найти.

Он не мог просто исчезнуть, - думает Чувак. - Кто-то его забрал.

Боевики. Должно быть. Один из этих ублюдков крадется в тенях вокруг них. Некоторые из этих Али-Баб мастерски владеют тьмой. Они плавают в ней, как рыбы. Выныривают, чтобы схватить добычу, и погружаются снова, не оставляя даже ряби на поверхности ночи.

Чувак вспоминает крик, который слышал, когда буря вцепилась в них. Это был Мерф? Какой-то ловкий хищник в черном воткнул в него нож и утащил истекающее кровью тело, чтобы посеять страх в остальных?

Бешеная Восьмерка бормочет себе под нос о могучем кулаке Господа, что раздавит неверных.

- Мерфа забрали в жертву темному, - говорит он. - Королю падали: Вельзевулу. Повелителю мертвой плоти.

Пшеница велит ему заткнуться. Никаких разговоров. Никакой ругани. Никакого шепота. Никаких, черт возьми, молитв. Это не воскресная школа, напоминает он. Это зона боевых действий. Чтобы подчеркнуть это, он стучит Бешеную Восьмерку по шлему прикладом М4.

Они прочесывают сектор. Пальцы на курках, желудки в горле. Враг здесь и не здесь. Он там и в то же время где-то еще. Чувак замечает, что все его тело дрожит. Он ждет атаки, минометных снарядов, что завизжат над головой, как фурии. Он думает о парнях, которых видел убитыми. О пробитых грудных клетках. О людях, захлебывающихся собственной кровью или ползающих в грязи без конечностей.

- Позвать подкрепление, сержант? - спрашивает он. - Вернуть сюда "Брэдли"?

Пшеница рычит на него:

- Держись подальше от рации, придурок. Я скажу, когда мне понадобится подмога.