С когтистыми, прокаженными пальцами она вытаскивала слизистую, раздутую личинку из своего родового канала. Визжащее, извивающееся существо, от которого желчь поднялась к его горлу.
Фонарь выскользнул из его пальцев, упал в грязь, но не погас. Он отбрасывал ломаные, гротескные тени, пока прыгающие существа приближались к нему. С "Уэбли" он уложил шестерых за столько же секунд. Затем начал бросать гранаты, одну за другой. Пещера превратилась в улей воя, визга и смерти. Затопленный ее детьми, с кожей, содранной клочьями, с зубами, впившимися в слишком много болезненных мест, он бросился к матери. Левой рукой он вонзил траншейный нож глубоко в ее раздутый, колышущийся живот. А правой, когда она схватила его и он потерял рассудок в складках ее отвратительного, некротического смрада, засунул последнюю гранату ей в пасть и выдернул чеку.
Раздался оглушительный взрыв, ее голова разлетелась в зловонное желе, и его пронзило шрапнелью. Дети продолжали терзать его, выкрикивая его имя, а затем мир вспыхнул пламенем, светом и дождем земли.
Боуэс и остальные проверили все склепы.
Они нашли еще норы и проходы, многие пробиты прямо через твердый камень. У гулей не было предела в их извращенной решимости. Он и его люди патрулировали кладбище, ожидая какого-нибудь знака от Стаббса, и ждать пришлось долго.
- Сюда! Сэр, сюда! - крикнул Чалмерс, указывая на яму, в которую спустился Стаббс.
Дождь хлестал по лицу, Боуэс подошел и прислушался.
Да, там, там и там.
Выстрелы. Эхо выстрелов из какого-то далекого подземного логова. А затем звуки гранат, взрывающихся одна за другой. Боуэс ухмыльнулся, хотя был уверен, что Стаббс не вернется. Ухмыльнулся, потому что капрал дал им жару. Он понес бой к ним, и теперь они узнали, что такое жало скорпиона.
Киган закричал и начал палить из пулемета Льюиса. Пули бешено разлетались, разрывая землю и дробя надгробия. Боуэс в шоке смотрел, как маленькие пятнистые руки утащили его под землю. Затем исчез Чалмерс, и лицо Крамбли последовало за ним в зловонную почву. А затем они полезли из земли, гули, ослепленные дневным светом. Они шли за Боуэсом.
Он услышал свое имя, шепотом эхом отдающееся из ямы.
А затем раздался внезапный, мощный взрыв снизу, словно раскат землетрясения, и кладбище взорвалось дождем грязи, костей, тел и надгробий. И перед тем, как тьма поглотила его, он подумал, из какого-то далекого места, о газах разложения, скопившихся в туннелях внизу. И о гранатах, поджигающих их.
А затем кладбище рухнуло в огромную пещеру под ним.
Боуэс очнулся в темноте.
Может, он был в сознании уже какое-то время. Может, скользил между сном и реальностью с сюрреалистической легкостью. Его глаза открылись, и он увидел звезды над головой. Дожди наконец прекратились. Воздух пах чисто, свежо и ясно. Он был благодарен, что вдохнул его в последний раз. Его тело было пронизано болью. Левая нога - изувеченный стебель, скрученный под ним. Левая рука освободилась от перевязи, но превратилась в сырое, кровоточащее мясо. Он был изрезан, изранен и истекал кровью.
Он знал, что не выживет.
Но он был солдатом, а жизнь солдата часто требовала жертв. Семь поколений Боуэсов охотно жертвовали собой ради королевы и страны. И он не просил ни больше, ни меньше. Он был профессиональным воином, человеком карьеры, и как таковой, гордость, долг и преданность делу были единственным, что имело значение в его жизни. Лежа там, он вспоминал Индию и Южную Африку, Бирму и Судан. Он хорошо показал себя как солдат и был доволен в смерти. В его последний час ему пришли строки из "Юного британского солдата" Киплинга:
Коль ты ранен и брошен в афганской степи,
Коль их бабы придут, чтоб таких вас добить -
Дотянись до ружья, себе выбей мозги,
И отправишься в рай ты солдатский.
Прекрасно, - подумал Боуэс. - Просто прекрасно. Чего еще мог желать солдат, кроме быстрой и безболезненной смерти? Почему...
Воздух внезапно стал зловонным, пропитанным запахом мерзких дел и существ. Он услышал скрежет зубов. Он тщетно пытался ползти через скользкую грязь, чтобы выбраться из пещеры, но это было безнадежно. Совсем безнадежно.
В лунном свете он увидел одного гуля. Он приближался с влажными, тягучими звуками, воняя испорченным мясом. Взрослый самец, судя по болтающемуся между ног, как маятник, раздутому фаллосу. Он был костлявым и скелетообразным, с выступающими костями под дряблой, грибковой плотью. Слышалось его сгустковое, хриплое дыхание.
- Боoууэс, - прошипел он.
Правой рукой Боуэс выхватил оставшийся "Уэбли" из-за пояса и выстрелил трижды. Он видел, как блестят дыры в его шкуре. Видел, как лунный свет пробивается сквозь них.
Но он все равно полз вперед, холодный и неумолимый, покрытый грязью и кровью. Его жуткое черепное лицо ухмылялось с жадным аппетитом.
Боуэс рассмеялся.
- Ты не получишь меня, грязный ублюдок, - сказал он.
Правой рукой он приставил дуло "Уэбли" к виску. Когда костлявые пальцы потянулись к нему, он спустил курок и, с радостью, с счастьем, отправился к своему Богу, как солдат.
Перевод: Грициан Андреев
В пасть Смерти,
В глотку ада.
- Альфред Теннисон
Полночь, тьма и холод, проклятый холод. Именно в это время появляются собаки. Тощие скелеты с голодными глазами и пеной у рта, они выползают из мрака, словно шакалы, жаждущие поживиться мертвецами. Они выгрызают языки изо ртов, высасывают глазные яблоки из черепов. Сначала они обгладывают мясо с шей и животов, смакуя мягкие части. Грязные, уродливые, злобные падальщики, они одним быстрым щелчком пенных челюстей отхватят вам пальцы. Многие американцы узнают это на горьком опыте - "сюда, мальчик, хороший песик" - и понимают, что это не те милые собачки, которых они знали в Корнфингере, Айова, или Брейнсплэте, Техас.
Это звери, и они сожрут все, что не убежит.
Сегодня ночью для них настоящий пир.
На улице повсюду трупы - легко насчитать тринадцать Джонни Джихадов, мрачных солдат моджахедов, разорванных в клочья из пулемета "Брэдли". Тех, кого не изрешетили, не продырявили и не расчленили на куски, добили тяжелым огнем из пулеметов М2 калибра .50, разрезавших их пополам, словно бумажных кукол в черных одеждах. Окончательный удар нанесли малокалиберное оружие и гранаты. Первое било с такой силой, что мертвые вставали и плясали жуткий танец смерти, а второе раскидывало останки, как кусочки пазла.
И вот теперь... идут собаки, слюнявые, жаждущие человеческого вяленого мяса.
Полдюжины псов, порода неизвестна и непознаваема. Они словно вытекают из ночи, скользкие тени, смазанные мраком. Не теряя времени, они вгрызаются в пиршество, пуская слюни и хрипя, зубы скрипят о кости и хрящи. Лакающие языки слизывают лужи крови.
- Чертова хрень, - говорит Чувак. - Разрешите их завалить, сержант?
- Нет. Начнем палить - и каждый песчаный ублюдок в округе узнает, где мы, - отвечает Пшеница. - Американцы пришли, замесили пару врагов в этой мертвой деревушке и свалили. Вот что должен знать враг. Здесь никого нет. Им безопасно выйти за своими мертвыми, а когда они это сделают, мы отправим их вонючие задницы к Аллаху.
- Но... черт, послушайте это, - вставляет Говнюк.
- Как музыка, - вмешивается Бешеная Восьмерка. - Кусай, кусай, жуй, жуй... сладкая музыка.
- Заткнитесь, - обрывает Пшеница.
Но он тоже слушает эту "музыку", и она заставляет его улыбаться. Ведь это просто собаки, пожирающие себе подобных. Собака ест собаку. Забавно, если подумать, и, может, в каком-то великом смысле - это карма.
- Песикам тоже надо есть.
- Чертова песочница, - ворчит Говнюк. - Чертов Ирак.
Простак смеется:
- Эй, мужик, прояви уважение. Наши славные коалиционные силы ведут войну за освобождение иракского народа. Это не про нефть или грязные деньги под столом в Вашингтоне. Так сказали на "Правде".
Несколько смешков - "Правда" это прозвище "Fox News", государственного канала пропаганды.
Собаки грызут минут двадцать, все это хрустение и рвание, а потом постепенно стихает.
- Похоже, они закончили, - говорит Простак.
Пшеница смеется:
- И никаких проклятий в этот день.
Собаки, пожирающие мертвых. Это неправильно, даже если мертвые - всего лишь хаджи. Этот звук тревожит Чувака, потому что он вспоминает бои в Фаллудже в дневной жаре. Собаки, пожирающие трупы хаджи. Пыль в воздухе. Руины. Все горит от авианалетов, клубы черного дыма катятся, как морской туман. Кто-то кричит, зовет эвакуацию.
Ад на нулевой отметке.
Взвод был на взводе, раскаленный от боя, покрытый грязью и потом, дрожащий внутри и снаружи, пальцы тряслись на курках. Дом за домом они шли, глаза, как у метамфетаминщиков, вылезали из грязных лиц. Вперед, ребята! Мочи этих ублюдков Али-Бабу! Потом они выбили дверь того дома со странными символами на стенах, зачищая все, что движется. Старуха начала кричать на них.
Они ждали боевиков, но нашли молодую женщину и двоих детей. Слишком поздно. Те шевельнулись - и получили около двадцати пуль. Оx, черт! Так не должно быть. Американцы не убивают женщин и детей. Это не их стиль. Это не в их краснокровной, чисто американской натуре, не часть их голливудской поп-культуры. Они - герои, освободители, а не убийцы. Конечно, не такие.
Бешеная Восьмерка засмеялся и сказал:
- Чертовы суки, где ваш Мохаммед теперь? Где ваш лживый пророк, пока мы возлагаем жареные жертвы на алтарь Господа?
- Точно! - выпалил Гетто. - Аллах не пришел замазать ваши раны, зашить кишки и спасти души. Он просто не явился, суки.
- Что с вами, люди, не так? - сказал Чувак, отвращенный всем этим.
Никто не понял, к кому он обращается - к отряду или к иракцам.
- Глянь на эти дыры в них, йоу! - хихикнул Гетто, и это почти походило на всхлип.
- Всем заткнуться, - сказал лейтенант, пытаясь поговорить со старухой.
Он учился языку и знал свое дело. Мертвые гражданские. Ох, это была беда.
Она рычала на него на каком-то гортанном языке, не арабском и даже не персидском, изрыгая загадки и заклятья.
Чувак стоял, дрожа, дезориентированный - слишком мало сна, слишком много действия. Слишком много амфетаминов, чтобы держаться. Он смотрел на тела, и его желудок сжался, ползая по стенкам живота.
Господи, мертвые дети.
Бешеная Восьмерка хихикал, потому что смерть его возбуждала и заставляла чувствовать себя живым. Он понимал то, чего не понимали другие: жизнь - это прелюдия, а смерть - кульминация.
Лейтенант сдался. Какой смысл? Иногда эти люди вели себя так, будто не понимали даже собственный язык. Он отвернулся от старухи на три секунды, но этого хватило.
Она выхватила нож и бросилась на него. Бешеная Восьмерка всадил в нее шесть пуль, почти разрезав пополам.
- Бог сказал свое слово, - произнес он.
Старуха свернулась на полу, как мертвый паук, рот открыт. Пока Чувак смотрел, из него выползла одна отвратительная муха.
-Это было не дерьмо, - шепчет он себе, пытаясь забыть тот день, как, наверное, будет пытаться забыть его всю жизнь. - Это было даже не дерьмо.
Собаки ушли, и на один фаталистический, иллюзорный момент его желудок сжимается в кулак, потому что ему кажется, что их спугнуло что-то худшее.
Но там ничего нет. Ничего на прицеле.
Ночь - худшее время.
Такая ночь бывает только в песчаной стране, где электрические огни - вымирающий вид, а тьма не просто тенистая, а черная, как смоль. Чернота, как в канализации в полночь. Чернота, как внутри мешков для тел. Чернота, как души людей, что охотятся на других людей.
Пока Говнюк ворчит о том, как Бетти Лу показывает свои прелести парням дома, а Простак жалуется сержанту Пшенице, что не может нормально сходить в туалет уже недели, Чувак прислоняется к низкой каменной стене, глядя на мертвых через свои приборы ночного видения. Он всегда наблюдает. Он тайно боится темноты и не доверяет тому, что в ней движется, поэтому смотрит, ждет и держит свой М4 наготове. Трупы разбросаны повсюду, целые и по частям. Слава богу за ночной холод, чтобы не вдыхать их запах смерти.
- Черт, Чувак, - говорит Простак, сидя в песке, спиной к стене. - Спорю на пачку "Мальборо", что до трех утра там ничего не шевельнется.
Чувак пожимает плечами:
- Принимаю.
Бешеная Восьмерка и Гетто сидят рядом. Бешеная Восьмерка молчит, и это хорошо. Гетто болтает о своей будущей хип-хоп империи, которую построит с нуля, когда вернется на американскую землю. Все его игнорируют. Ему все равно - он будет говорить, есть слушатели или нет. Простак только вздыхает.
Чувак следит за мертвыми на улице, потому что иногда хаджи-охотники за головами прячутся с русскими снайперскими винтовками, ожидая, что глупые американцы выйдут искать карты или трофеи. Вот тогда они и стреляют. Минута - ты роешься в темноте за иностранным оружием и сувенирами, а в следующую - твои мозги блестят на булыжниках.
Пыльные, уставшие, дрожащие в ночном воздухе, ободранные остатки 1-го взвода ждут, потому что так хочет Пшеница. Чувак уже сказал ему, что все это бесполезно - с их курением, руганью и шумом хаджи будут сидеть тихо, но Пшенице плевать на его мнение. Он сержант, и, как он любит повторять, если ты не сержант, ты даже не настоящий солдат. Так что молчи, заткнись и сиди.
- Серьезно, сержант, я не срал уже вечность, - говорит Простак.
Пшеница качает головой:
- Господи, ты и твоя задница. Мне плевать на твои кишки, клоун.
- Надо тебе, братан, закинуть буррито с фасолью в столовке, - вставляет Гетто. - Я три дня зеленью срал после этого, йоу.