Получив отказ в помощи и не имея ни сил, ни средств для продолжения борьбы на Западе, Пирр был вынужден возвратиться в Эпир. За время его отсутствия ситуация на Балканах сильно изменилась. Еще после пленения Селевком Деметрия Полиоркета Антигон Гонат унаследовал от отца хороший флот, значительные финансовые ресурсы и гарнизоны в некоторых греческих городах. Наиболее важным опорным пунктом Антигонидов была расположенная в Магнесии Деметриада: здесь находилась одна из баз флота Гоната, сюда же стекались собираемые им налоги с транзитной торговли[527]. Гарнизоны Антигона стояли в Пирее, что давало ему возможность контролировать импорт и экспорт из Афин, а также в Коринфе, где он контролировал торговлю и стратегически важный путь через Истм. Ок. 276 г. до н. э. Антигон Гонат смог захватить Македонию.

Отказав в помощи Пирру, Гонат, видимо, рассчитывал на то, что теперь он был уже достаточно сильным, чтобы справиться с эпиротом. Кроме того, после неудач на Западе Пирр мог казаться ему гораздо менее опасным, чем в 281 г. до н. э.[528] С точки зрения здравого смысла просчет Антигона был налицо: как справедливо отметил В. Фелльман, «щедрая поддержка Пирра Гонатом была целиком в его интересах, так как иначе жажда деятельности гениального эпирского царя делала Македонию непосредственным полем его активности, оказанная же поддержка, вероятно, придала бы развитию событий совершено иное направление»[529]. Подобной точки зрения придерживался и К. Кинкэйд[530].

Пирр, который никогда не отрекался от своих притязаний на македонский трон, прибыл из Италии в Эпир с 8 тыс. чел. пехоты и 500 всадниками. Нельзя не согласиться с А. Б. Недерлофом в том, что Македония, родина Филиппа II и Александра Великого, непреодолимо влекла к себе диадохов и эпигонов. Деметрий Полиоркет, Селевк I, Лисимах, Птолемей Керавн всеми силами старались приобрести македонский престол. «Понятно, что царствование над Македонией для диадохов, как для преемников Александра Великого, было связано с дополнительным престижем»[531].

Согласно Павсанию, Пирр решил якобы наказать Антигона за его отказ в помощи (Paus., I, 13, 2). Мотив, конечно, достаточно наивный и несерьезный. Объяснение в данном случае, кажется, может быть одно: потерпев неудачу на Западе, Пирр решил продолжить прерванную на время деятельность по собиранию соседних земель вокруг Эпира. Перезимовав после возвращения из Италии в Эпире и, по-видимому испытывая недостаток в ресурсах в стране[532], Пирр пополнил войско кельтскими наемниками и в начале весны 274 г. до н. э. вступил в Македонию[533].

Историки по-разному оценивали балканскую кампанию Пирра. Так, для Д. Ненчи, остававшегося в плену построенной им концепции, это было единственное предприятие Пирра, «которое не было согласовано с Египтом и не отвечало египетским планам»[534]. На наш взгляд, однако, стоит поддержать тех ученых, которые были склонны думать, что из всех военных кампаний Пирра последняя явно несет на себе печать авантюры[535]. И правда, как представляется, здесь эпирский царь действовал только под влиянием сиюминутных импульсов, так до конца не решив ни одной из поставленных задач.

По сравнению с западной македонскую и пелопоннесскую кампании Пирра нельзя признать судьбоносными. Не случайно такие известные исследователи истории Пирра, как Г. Герцберг, Р. фон Скала, О. Гамбургер, М. Жакмо и др., ограничили свои штудии исключительно его походом на Запад. И все же кампании Пирра в Македонии и на Пелопоннесе тоже имели свою логику и мотивы, которые мы и попытаемся раскрыть.

До того Пирр уже завоевывал Македонию, но удержать ее у него не получилось. Тем не менее после возвращения из Италии он предпринял новую попытку захвата Македонии. В свое время У. Тарн высказал мысль о существовании тогда союза между Пирром и Птолемеем II Филадельфом, подчеркнув, что в борьбе с Антигоном Гонатом эпирот действовал как союзник Лагидов[536]. В более или менее осторожной форме такого же мнения придерживались Д. Кросс[537] и Д. Кинаст[538].

Против подобного взгляда вполне справедливо выступил В. Д. Жигунин, хотя с той аргументацией, которую он приводит в данной связи, трудно согласиться[539]. Наиболее категоричен в этом вопросе Ф. Уолбанк: «Нет никаких свидетельств того, что Птолемей (Филадельф. — С. К.) обеспечивал Пирра какими-то субсидиями или что Птолемей и Арсиноя беспокоились о какой-то мифической морской гегемонии, и если Пирр получил македонский трон, то добился он этого исключительно сам»[540]. Отрицали возможность союза между Пирром и Птолемеем Филадельфом также П. Левек[541] и Ф. Сандбергер[542].

По нашему мнению, отношения между Пирром и Птолемеем II Филадельфом не были ни союзническими (иначе как объяснить тот факт, что Пирр не обратился за помощью к Филадельфу на последнем этапе западной кампании), ни враждебными (союз Египта с Римом был заключен, видимо, накануне или даже после смерти Пирра). Таким образом, говорить о какой-то вовлеченности Птолемея II Филадельфа в балканскую кампанию Пирра мы не имеем никаких оснований.

Как же развивались события? Прибыв в Эпир, Пирр столкнулся с проблемой содержания и снабжения своего войска. Источники, а вслед за ними и современные авторы указывают на то, что первоначально вторжение Пирра в Македонию носило исключительно грабительский характер (Plut. Pyrrh., 26)[543].

Однако та легкость, с которой Пирр добился первоначального успеха, надо думать, привела его к мысли о возможности захвата всей страны. Как образно сказал Д. Эббот, «Пирр неожиданно для себя обнаружил, что его экспедиция, задуманная как чисто грабительский рейд через границу, приобрела характер планомерного завоевания»[544]. При первом же натиске Пирру удалось овладеть рядом городов, а 2 тыс. македонских воинов сдались ему. Антигон Гонат спешно набрал отряды кельтских наемников и попытался оказать сопротивление Пирру. Действуя быстро и решительно, Пирр напал, по-видимому, на арьергард Антигона в узком ущелье[545]. Македоняне начал отступать, и лишь отряд кельтов продолжал отчаянно сражаться. Большинство их было перебито, а слоны Гоната вместе с вожаками были окружены и захвачены (Plut. Pyrrh., 26). Фаланга македонян, не принимавшая участия в схватке, уклонилась от боя, и тогда Пирр совершил удивительный поступок: простерши руку, он поименно стал окликать македонских командиров, и старших, и младших, чем побудил воинов перейти на его сторону.

Откуда Пирр знал поименно македонских командиров? Часть их могла сражаться в его войске во время западной кампании, с другими он мог быть знаком еще со времени своего пребывания в стане Деметрия Полиоркета. Как бы там ни было, примечательно одно: авторитет Пирра был настолько высок, что македоняне покинули Антигона Гоната ради царя немакедонского происхождения.

Отмечая свой успех, эпирский царь посвятил захваченное оружие павших кельтов в храм Афины Итонии, находившийся в Фессалии между Ферами и Лариссой. Здесь была сделана следующая посвятительная надпись:

Отпрыск Молосса, царь Пирр, посвятил Итонийской Афине Храбрых галатов щиты, здесь повесил как дар, Мощь сокрушив Антигонова войска. Зачем удивляться: Славны давно, и теперь все Эакиды-бойцы.

Захваченные щиты македонян Пирр посвятил в святилище Зевса в Додоне, где также имелась посвятительная надпись:

Некогда Азии тучной они ограбили страны, Рабство они принесли эллинов вольным землям, Ныне надменных бойцов-македонян доспехи храм Зевса, Между колонн прислонясь, столь сиротливо блюдут. (Paus., I, 13, 3; пер. С. П. Кондратьева)[546].

Обе эпиграммы, вероятно, были написаны Леонидом Тарентским, который определенное время жил при дворе эпирского царя (Anth. Pal., VI, 130)[547]. Кроме того, по мнению М. Лони, пожертвование Пирра в храм Афины в Линде на Родосе, зафиксированное в Линдской храмовой хронике (FgrHist 552 F 1 C 40), было тоже сделано из части военной добычи, захваченной в данной битве[548].

Между тем спартанец Клеоним, находившейся в армии Пирра, захватил город Эдессу (Polyaen., II, 29, 2). Антигон, сам оставаясь в Фессалонике, смог удержать за собой лишь некоторые прибрежные македонские города (Just., XXV, 3, 7). Вскоре вся Верхняя Македония и Фессалия оказались во власти Пирра (Paus., I, 13, 2).

Но, как и прежде, Пирр не смог удержать за собой Македонию. Что же послужило тому причиной? Неужели пресловутое «немакедонское происхождение» царя? Думается, что нет. Причина заключалась в том отношении, которое Пирр продемонстрировал к населению страны. В ряде македонских городов были размещены его гарнизоны, деятельность которых он не успевал или даже не хотел контролировать. Это приводило к разного рода злоупотреблениям, венцом которых стало то, что находившиеся на службе Пирра кельтские наемники разграбили гробницы македонских царей в древней столице Македонии — Эгах (Diod., XXI, 1, 2; Plut. Pyrrh., 26)[549]. Пирр никак не наказал наемников за это злодеяние, возможно, не желая портить с ними отношения, а возможно, помня о том, что немного раньше македонские войска под командованием Лисимаха разграбили гробницы эпирских царей[550]. Конечно, подобное бездействие Пирра нельзя назвать дальновидным: если он всерьез рассчитывал обосноваться в Македонии, то должен был обязательно наказать виновных за кощунство. Не сделав этого, он серьезно подорвал свой авторитет среди македонян. Кроме того, Плутарх сообщает, что Пирр и сам «притеснял местных жителей» (Plut. Pyrrh., 26).

Был ли Пирр официально провозглашен в Македонии царем? Эта кажущаяся второстепенной проблема была в свое время предметом принципиального спора между авторитетными немецкими историками. И. Г. Дройзен на основании того, что имя Пирра отсутствует в списке монархов Македонии в «Хронике» Синкелла, считал, что он не был здесь провозглашен царем[551]. Не соглашаясь с этим, Р. Шуберт видел в отсутствии имени Пирра в списке царей лишь то, что источники Синкелла имели промакедонскую направленность[552]. Попытка в качестве доказательства формального провозглашения Пирра царем македонян привлечь македонские монеты того периода тоже не увенчалась успехом[553]. По нашему мнению, в тот короткий промежуток времени, когда Пирр находился в Македонии, едва ли ему было до того, чтобы официально провозглашать себя царем македонян, ибо борьба с Антигоном Гонатом была еще далека от завершения. Мы разделяем суждение Ю. Н. Кузьмина о том, что для Пирра Македония была тогда не чем иным, как «страной, завоеванной копьем» ()[554]. Этим можно объяснить его позицию по отношению к этой всегда «негостеприимной» для него стране.

Вместе с тем Антигон Гонат продолжал сопротивление. После своего поражения он, не желая оставлять Пирру Македонию, собрал в Фессалонике большое количество кельтских наемников и попытался отвоевать страну. Пирр направил против него своего сына Птолемея. В сражении Антигон был полностью разбит и бежал с семью спутниками (Just., XXV, 3).

Зимой 274–273 гг. до н. э. Пирр вызвал другого своего сына, Гелена, с частью войск из Тарента, но Милон был им по-прежнему оставлен в этом городе. Данный факт может свидетельствовать о том, что предстояла решающая схватка за гегемонию на Балканах и Пирр полностью отдавал себе в этом отчет. Между тем очевидно и то, что, оставляя Милона в Италии, он, верный своей панэллинской идее, все еще пытался защитить западных греков от порабощения их «варварами».

Каково же было положение Пирра в Македонии? Следует допустить, что как во время прежней оккупации страны, так и сейчас он имел тут своих сторонников. С другой стороны, нельзя не признать, что в глазах части македонян Пирр по-прежнему оставался захватчиком-чужеземцем. Своих приверженцев имел в стране и Антигон Гонат, через которых он, вероятно, возбуждал в народе неприязнь к Пирру[555]. И еще одно обстоятельство значительно ослабляло позиции эпирота: в отличие от Гоната, у него не было флота, без которого одержать окончательную победу над Антигоном было чрезвычайно трудно[556]. Таким образом, несмотря на практически полное покорение Македонии, положение Пирра в захваченной стране все же не отличалось прочностью.

Вскоре, однако, перед Пирром открылись новые перспективы. В войске царя находился спартанец Клеоним, принадлежавший к царскому роду. Правда, он не пользовался доверием у своих сограждан и поэтому не был допущен на царствование. По словам Плутарха, именно Клеоним в своих личных интересах убедил Пирра совершить поход на Пелопоннес, надеясь отомстить спартанцам (Plut. Pyrrh., 26). Эпирский царь принял это предложение.

В научной литературе поход Пирра на Пелопоннес, как и его предыдущую кампанию в Македонии, принято считать авантюрой. Например, согласно Ф. Уолбанку, пелопоннесский поход был проявлением импульсивного и непредсказуемого характера эпирота[557]. Для Д. Эббота данное предприятие было всего лишь удачным выходом из той затруднительной ситуации, в которой Пирр оказался после покорения Македонии[558]. Примерно в том же ключе рассуждают и некоторые другие исследователи[559].

Только небольшая группа историков попыталась дать походу Пирра на Пелопоннес другое объяснение[560]. Так, Дж. Габберт писала, что «это было гораздо больше, чем авантюра», ибо на Пелопоннесе Антигон располагал значительными силами[561]. Как отмечал Г. Бенгтсон, «во времена диадохов Пелопоннес, за исключением Спарты, обладал огромной притягательностью»[562]. Понятно, что было бы невозможно говорить об установлении гегемонии Пирра в Элладе, пока Антигон сохранял свое влияние в Южной Греции. С другой стороны, утверждение на спартанском троне Клеонима распространило бы влияние Пирра также на Спарту и ее ближайших союзников[563]. Иными словами, поход эпирского царя на Пелопоннес планировался, без сомнения, не только для того, чтобы окончательно разгромить Антигона Гоната, но и чтобы распространить власть Пирра на Южную Грецию. Следовательно, данное мероприятие ни в коей мере не может считаться проявлением авантюризма или взбалмошности характера Пирра: это был хорошо продуманный и в некоторой мере вынужденный шаг на пути к четко поставленной цели — завоеванию гегемонии на Балканах. В этом смысле прав Р. Шуберт, утверждавший, что «власть Пирра в Македонии не могла быть прочной до тех пор, пока Антигон находился на Пелопоннесе и получал постоянную поддержку от пелопоннесских городов»[564].

Та тщательность, с которой Пирр готовился к этой кампании, показывает, что он не рассматривал поход на Пелопоннес как легкую прогулку. Уже отмечалось, что из Тарента с частью войск был отозван его сын Гелен. Под знаменами Пирра собрались значительные силы, примерно равные тем, с которыми он в свое время отправился на Запад, — 25 тыс. пехоты, 2 тыс. всадников и 24 слона (Plut. Pyrrh., 26).

Мог ли Пирр рассчитывать на помощь каких-то союзников в этом походе? По мнению К. Ю. Белоха и У. Тарна, Этолия стала союзницей Пирра и пропустила его войска через свою территорию[565]. Однако подобное мнение разделяют не все исследователи[566]. Как отметил Ф. Уолбанк, нумизматические и эпиграфические свидетельства показывают, что Пирр был в хороших отношениях с Этолийским союзом[567], но ничто не говорит о том, что этолийцы оказали ему помощь в борьбе с Антигоном[568]. Если какие-то греческие государства и поддерживали Пирра в данное время, то эта поддержка скорее носила моральный характер.

Как сообщает Юстин, Пирр предпринял поход на Пелопоннес, находясь на вершине славы (Just., XXV, 4, 1). Он стал хозяином обширной территории, простиравшейся от Лисса до Акарнании и от Керкиры до реки Нест[569]. Популярность и авторитет Пирра в Греции, которые и без того были достаточно высоки, выросли теперь до невероятных размеров. Используемый им лозунг — освобождение Эллады от власти Антигона — мог быть достаточно привлекателен, хотя, по сути дела, не содержал ничего конкретного. Впрочем, нельзя не учитывать того обстоятельства, что в тех условиях, когда в Греции вновь возобладали принципы полисного партикуляризма и когда видимая внешняя опасность отсутствовала, иные лозунги были просто невозможны.

Некоторая информация, дошедшая до нас, явственно говорит о том, что и на этот раз пропаганда Пирра достигла своей цели. Как отмечает Юстин, вся Греция ожидала его прихода. Афиняне, ахейцы и мессенцы отправили посольства к эпироту, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение (Just., XXV, 4, 5).

На чем основывается рассказ Плутарха о походе Пирра на Пелопоннес? Первоначально в исторической литературе доминировала идея, что главным источником Плутарха при описании этого похода был труд Филарха[570]. Однако ссылки Плутарха не только на Филарха, но и на Гиеронима позволяют обнаружить здесь и влияние последнего. Более того, кажется, что при освещении пелопоннесской кампании Пирра Плутарх комбинировал информацию из работ Филарха, Гиеронима и, не исключено, даже Проксена[571].

Обратимся к ходу событий. Переправившись на Пелопоннес, Пирр в Мегалополе встретился со спартанскими послами. На вопрос о целях его похода царь ответил, что пришел освободить покоренные Антигоном города. На наш взгляд, это вполне могло быть правдой: обвинения Плутархом Пирра во лжи не что иное, как отголоски рассказа Гиеронима (Plut. Pyrrh., 26). Успокоив спартанских послов, эпирский монарх вторгся в Лаконику и начал грабить ее территорию. Думается, этот грабеж был вынужденным шагом со стороны Пирра для содержания армии. В ответ на обвинения нового спартанского посольства в развязывании войны без ее объявления Пирр сказал, что он-де не слышал, чтобы спартанцы когда-либо раскрывали кому-нибудь свои намерения (Plut. Pyrrh., 26). Этим он ясно обнаружил свою цель — захват Спарты.

Положение Спарты осложнялось тем, что царь Арей с частью войска отбыл на Крит для оказания помощи гортинцам. К тому же город не был готов к внезапному нападению. Как представляется, Пирр был хорошо осведомлен о положении в городе и был уверен в его скором взятии. Кроме того, Клеоним имел в городе своих сторонников, на помощь которых можно было рассчитывать. Когда Клеоним сразу же по прибытии предложил Пирру идти на штурм Спарты, царь, опасаясь, как бы воины после взятия города ночью не разграбили его, решил отложить штурм (Plut. Pyrrh., 27). Данный факт лишний раз демонстрирует намерения Пирра: недостойно человеку, претендующему на роль гегемона Греции, опускаться до уровня царя-разбойника. Желая спасти город от грабежа, он не стремился к полному разрыву со Спартой: в будущем царь надеялся сохранить с ней добрые отношения.

Тем не менее было понятно, что штурма города не избежать. Согласно И. Г. Дройзену, Филарх умышленно (или неумышленно) умалчивает о том, что одной из причин начала штурма города было то, что спартанцы отвергли требование Пирра принять Клеонима и передать ему право на царствование[572]. Такое предположение, по нашему мнению, вполне вероятно: окажись у власти в Спарте союзные Пирру силы, не было бы никакой необходимости брать город.

По словам античных авторов, штурму Спарты предшествовало сражение, в котором спартанцы были разбиты Пирром, после чего царь, разграбив ряд территорий, приостановил военные действия (Paus., I, 13, 6). Стоит предположить, что он еще надеялся урегулировать отношения со спартанцами мирным путем. Впрочем, надеждам его не суждено было сбыться.

Между тем население Спарты готовилось к отражению нападения. Город был укреплен глубокими рвами и частоколом (Plut. Pyrrh., 27), на помощь спартанцам прибыли подкрепления из Мессении и Аргоса (Paus., I, 13, 6). У Плутарха сохранился пассаж из труда Филарха, в котором в красочном виде показан тот энтузиазм, с которым жители Спарты, в особенности женщины, взялись за спасение своего города. Якобы они вселили уверенность в оставшихся в Спарте мужчин, активно участвуя в фортификационных работах и подавая оружие воинам, когда враг пошел на штурм (Plut. Pyrrh., 27). Для защиты города спартанцы применили техническое новшество: в землю у рва были врыты повозки, которые должны были мешать продвигаться наступающим, прежде всего слонам.

Утром Пирр повел в бой своих гоплитов, пытаясь преодолеть ров, края которого постоянно осыпались, мешая атакующим. Тогда 2 тыс. кельтов и отборные воины-хаоны во главе с сыном Пирра Птолемеем, продвигаясь вдоль рва, вырвали колеса повозок из земли и стащили их в реку, тем самым расчистив путь для наступавших войск. Неожиданно, однако, в тыл отряду Птолемея ударил спартанский отряд в 300 воинов во главе с юношей Акротатом, который привел атакующих в замешательство и в конечном итоге заставил их отступить. Битва, завершившаяся лишь ночью, не принесла Пирру никаких результатов.

В эту ночь Пирру приснился сон, что он якобы мечет молнии в Лакедемон и вся страна охвачена огнем (это, по-видимому, заимствование из рассказа Проксена). Эпирот, обрадованный таким сном, рассказал о нем своим приближенным и приказал готовиться к новому штурму Спарты. Из всех соратников Пирра лишь одному, Лисимаху, сон царя не понравился: он высказал опасение, что раз нельзя ступать на места, пораженные молнией, значит, и город, как предвещает божество, останется для Пирра недоступным (Plut. Pyrrh., 29). Тем не менее Пирр не поверил этому и повел войска на новый штурм. Спартанцы оборонялись отчаянно. Пытаясь завалить ров, воины царя бросали в него не только хворост, но и тела погибших и даже оружие. Под Пирром, стремившимся ворваться в город, был смертельно ранен конь, который сбросил седока на скользкий склон. Атака вновь была отбита, и эпирский монарх, все еще надеясь на то, что обороняющиеся примут решение о капитуляции города, прекратил штурм.

Но события тем временем приняли для Пирра совсем неблагоприятный оборот. На помощь уже теряющим надежду спартанцам из Коринфа прибыл полководец Антигона Гоната фокеец Аминий с отрядом наемников, а затем подоспел вернувшийся с Крита царь Арей с 2 тыс. воинов (Plut. Pyrrh., 29). Пирр, не желая признавать неудачу, предпринял новый штурм Спарты, однако опять был вынужден отступить.

Плутарх сообщает, что после этого эпирский царь стал опустошать страну и начал готовиться к зимовке (Plut. Pyrrh., 30). Вместе с тем, как справедливо отметил Р. Шуберт, такие намерения явно противоречат друг другу: тот, кто собирается зимовать в какой-то местности, никогда не станет подвергать ее разорению[573]. Очевидно, более точна первая часть сообщения Плутарха о разграблении Пирром Лаконики, хотя севернее Спарты много лет спустя существовал так называемый «Лагерь Пирра» (Liv., XXXV, 27, 14: … Pyrrhi quae uocant castra…).

Итак, захватить Спарту эпирскому царю не удалось. Теперь ему нужно было попытаться найти выход из того тупикового положения, в котором он оказался. Более того, после ухода Пирра из Македонии Антигон восстановил в ней свою власть, после чего двинулся вслед за эпиротом на Пелопоннес (Paus., I, 13, 7)[574]. Стало ясно, что решающая схватка за гегемонию на Балканах произойдет именно здесь — на юге Греции.

В это время в Аргосе разгорелась борьба между двумя враждующими группировками. Одну из них возглавлял Аристипп, слывший другом Антигона, вторую — Аристей, который решил обратиться за помощью к Пирру. По всей видимости, борьба между ними носила поначалу чисто внутренний характер, но постепенно переросла в конфликт с привлечением внешних сил.

Пирр, перед которым возникла перспектива ввиду продвижения Антигона оказаться отрезанным на Пелопоннесе, принял предложение Аристея и пошел на северо-восток к Аргосу. Продвижение Пирра было замедлено тем, что спартанцы под командованием Арея постоянно тревожили отступавших эпиротов, устраивая засады. Во время одной из таких стычек отряд кельтов и молоссов, шедший в хвосте колонны, оказался отрезанным от основных сил Пирра. Узнав об этом, Пирр приказал своему старшему сыну Птолемею с частью войск идти на выручку попавшим в засаду, а сам двинулся вперед. В ожесточенной схватке Птолемей был поражен копьем критянином Орессом и скончался на месте[575]. Пирр, обезумев от горя, во главе молосской конницы обрушился на вышедшего на равнину противника. Отборный отряд спартанцев под командованием Эвалка был полностью уничтожен, а самого Эвалка Пирр лично поразил копьем (Plut. Pyrrh., 30). По погибшему сыну царь устроил пышные поминальные игры, после чего пошел дальше к Аргосу.

Однако Антигон опередил Пирра. Прибыв к Аргосу, эпирский царь обнаружил, что все господствующие высоты уже заняты врагом. Он расположился лагерем у Навплии и направил послов к Антигону, приглашая того сразиться на равнине. Антигон благоразумно уклонился от боя, заявив Пирру, что если тому не терпится умереть, то для него открыто множество путей к смерти.

Между тем аргивяне, понимая, чем грозит городу противостояние двух на тот момент самых могущественных властителей Греции, направили послов и к Антигону, и к Пирру. Обещая дружбу им обоим, они предложили и одному, и другому отойти от города. В рассказе Плутарха (в основе которого явно обнаруживается промакедонский источник — труд Гиеронима) сообщается, что Антигон согласился и в знак этого отдал им в заложники своего сына; Пирр согласился тоже, но ничем не подтвердил своих обещаний (Plut. Pyrrh., 30).

Несмотря на дурные предзнаменования, Пирр решил войти в город (Plut. Pyrrh., 31). Первоначально все шло по плану. К ночи ворота оказались открыты сторонниками эпирота. Отряд кельтов незаметно вошел в Аргос и занял площадь, но, когда Пирр попытался ввести в город слонов, они из-за имевшихся на спинах башен не смогли пройти в ворота. Башни пришлось снимать, а затем в темноте вновь водружать на спины животных. Все это существенно задержало движение, а поднятый шум был услышан аргивянами, которые спешно заняли Аспиду и другие укрепленные места города, после чего отправили гонцов к Антигону Гонату. Антигон не повторил ошибки Пирра и, приблизившись к Аргосу, не стал в него входить, ограничившись лишь посылкой туда части войска во главе со своим сыном Галкионеем. Одновременно к городу подошел и отряд Арея с тысячей критян и легковооруженных спартанцев. Кельты Пирра, не выдержав их натиска, начали отступать.

В тот момент Пирр со своим отрядом с шумом входил в Аргос возле Киларабиса. Продвижение по городу, однако, затрудняли многочисленные каналы, которыми был изрезан Аргос. Ночной бой превратился в отдельные схватки между группами воинов. Лишь утром Пирр увидел, что Аспида занята многочисленным отрядом противника. Его настроение еще более ухудшилось после того, как среди ряда украшений на площади он заметил статую быка, сражающегося с волком. Он вспомнил давнее предсказание, что ему суждено погибнуть там, где он увидит волка, сражающегося с быком. Пирр дал приказ отступать. Роковую роль при этом сыграл случай. Пирр направил гонца к Гелену, стоявшему с большим отрядом за городскими стенами, с приказом помочь отступающим, разрушив часть стен города. Однако в суматохе боя гонец неясно передал приказ, и Гелен, наоборот, поспешил на помощь отцу. Это привело к настоящей катастрофе: отступающие из Аргоса войска Пирра в воротах столкнулись со спешащим им на помощь отрядом. Зажатые в клещи воины не могли не только сражаться с врагами, но и просто вырваться из создавшейся давки. К тому же убитый слон загораживал своим туловищем выход из города, еще более затрудняя отступление.

В этих условиях Пирру стало ясно, что обратного пути нет, а есть только путь вперед. Сняв диадему и передав ее одному их телохранителей, царь на коне бросился в гущу врагов. Получив рану копьем от одного из аргивян, Пирр устремился на последнего. В то время аргивские женщины, расположившись на крышах домов, наблюдали за ходом сражения. Одна из них, видя, что Пирр бросился на ее сына, и опасаясь за его жизнь, кинула с крыши кусок черепицы, который угодил в шею царя, повредив ему шейные позвонки. Затем Пирра добили солдаты Антигона (Plut. Pyrrh., 34).

Другие версии о смерти Пирра, сохранившиеся в античной традиции, отличаются от той, которую приводит Плутарх. Так, у Страбона мы находим указание, что Пирр погиб не внутри города, а за его стенами от куска черепицы, брошенного какой-то старухой (Strab., VIII, 4, 18). Юстин рассказывает, что Пирр, пытаясь захватить запершегося в Аргосе Антигона, погиб от кинутого со стены камня (при этом он не сообщает, кем был брошен камень) (Just., XXXV, 5, 1).

Столь же сильно разнятся сведения и о месте последнего упокоения Пирра. По версии Павсания, который ссылается на рассказы аргивян и поэму аргивского поэта Ликея, на месте, где погиб Пирр, жителями города был воздвигнут храм богини Деметры, которая, приняв образ простой женщины, убила эпирского царя. В этом храме и был якобы похоронен Пирр (Paus., I, 13, 8). Без всякого сомнения, победе над Пирром аргивяне придавали большое значение и гордились ей. По-видимому, именно этому событию и была посвящена упомянутая поэма Ликея, выдумавшего смерть Пирра от рук Деметры: ведь двое Эакидов уже нашли свою гибель от рук богов — Ахилл и мифической Пирр, сын Ахилла; третьим стал исторический Пирр (Paus., I, 13, 8).

Противоречащими данной версии Павсания, который следовал так называемой «аргивской хронике», являются версии ряда других древних авторов. Плутарх, в основе сообщения которого лежит рассказ Гиеронима, указывает, что Антигон со всеми почестями кремировал тело и голову своего недавнего врага, но не пишет о погребении останков Пирра: дальше у Плутарха идет рассказ о встрече Антигона с сыном Пирра Геленом и отправке последнего со всеми почестями в Эпир (Plut. Pyrrh., 34). У внимательного читателя создается впечатление о том, что у Плутарха явно пропущен отрывок, где должно было говориться о судьбе останков Пирра после их кремации. Отрывок, логически следующий далее и пропущенный у Плутарха, мы находим у Юстина, который прямо говорит, что Антигон передал Гелену кости его отца, чтобы тот увез их в Эпир для погребения (Just., XXV, 5, 2). С этим сообщением полностью согласуется свидетельство Полибия о том, что Гелен увез останки Пирра в Амбракию, где они, надо думать, были захоронены в так называемом Пиррейоне (Polyb., XXI, 27, 2). Впоследствии могила Пирра, видимо, была вскрыта и осквернена (Ovid. Ib., 303–305).

Пирр погиб, вероятно, осенью 272 г. до н. э. В этом случае можно опираться на указание Орозия: Tarentini Pyrrhi morte comperta… Carthaginiensium auxilia per legatos poscunt (Oros., IV, 3, 1). Триумфальные фасты свидетельствуют, что Тарент пал именно в конце этого года[576]. В периохах Тита Ливия в конце XIV книги рассказывается о смерти Пирра, а периоха XV книги начинается словами «victis Tarentinis pax et libertas data est», что также, по мнению Р. Шуберта, может служить подтверждением того, что Пирр погиб примерно осенью 272 г. до н. э.[577] Плутарх приписывал Пирру намерение зимовать в Лаконике (Plut. Pyrrh., 30), однако, как уже было показано выше, маловероятно, что это произошло.

В 1965 г. греческими археологами была сделана интересная находка. В Арголиде на расстоянии 1 км севернее акрополя Микен было раскопано святилище (возможно, Афины). Среди прочего здесь был обнаружен фрагмент эпирского бронзового щита, посвященного аргивянами по случаю победы над Пирром, о чем говорится в надписи: «Аргивяне… богам от царя Пирра» ()[578].

Таков был конец Пирра. Его борьба за гегемонию в Греции и Македонии завершилась катастрофой. Как образно отметил Э. Манни: «Орел решился на последний полет, но сломал крылья. Сила, которую он хотел применить, чтобы заставить Антигона склониться перед ним, была, увы, недостаточной для этой цели»[579].

Ограничимся пока одним выводом: с утратой панэллинской идеи Пирр превратился в одинокого, никем не поддерживаемого захватчика-авантюриста. Причина всего этого видится в одном: в новом торжестве принципов полисного партикуляризма, вновь возобладавшего в Греции после распада державы Александра Великого.

***

После гибели Пирра[580] царем стал его сын от Ланассы Александр II (судьба другого сына, Гелена, отправленного в Эпир Антигоном Гонатом, остается неизвестной[581]). Александр воевал в Иллирии, разделил вместе с этолийцами Акарнанию, а во второй половине Хремонидовой войны (ок. 267–262 гг. до н. э.) совершил нападение на Македонию. Первоначально ему здесь сопутствовал успех: посланные против Александра македонские войска перешли на его сторону. Но вскоре произошла катастрофа: сын македонского царя Антигона Гоната Деметрий (будущий Деметрий II) разбил Александра и сам вторгся в Эпир. Александр был вынужден бежать в Акарнанию, и только некоторое время спустя ему удалось вернуть трон (Just., XVII, 2, 9–12). После смерти Александра II[582] монархия Эакидов вступила в полосу кризиса. В итоге в конце 230-х гг. до н. э. династия Эакидов была уничтожена восставшими эпиротами. С этих пор Эпир стал государством, игравшим второстепенную роль в истории Балкан.