— Значит, ты, Каллист, остаешься с Верной, а мы с Финаретой отправляемся в Астак на воды! — весело говорил Кесарий, положив локти на стол и надкусывая лепешку с козьим сыром.

— Ты отправляешься в Астак с Леэной и Финаретой. Это существенная разница, — сказал Каллист.

— У меня будут все возможности рассказать и Леэне, и Финарете о твоих добродетелях. Прямо ареталогий составлю, — рассмеялся Кесарий.

— Перестань! — немного раздраженно ответил Каллист.

— А разве это не добродетель, — уже серьезно сказал Кесарий, — остаться на несколько недель с суровым стариком Верной и двумя неразумными отроками, для того чтобы следить за хозяйством и за Диомидом?

— Зачем за Диомидом? — удивился Каллист. — Его писарь поправился. Правда, у него жена беременна…

— Причем тут писарь и беременная жена! — воскликнул немного раздраженно Кесарий.

— А, я понял… Если вдруг правда о тебе дойдет до ушей Диомида.

— Ах, Каллист, какой ты все-таки прекрасный друг… — вздохнул Кесарий, словно раскаиваясь в своей вспышке гнева. — Никто бы для меня такого не сделал, что сделал и делаешь ты.

— Даже Мина-египтянин? — отчего-то спросил Каллист.

— Мина?! — несказанно удивился Кесарий. — Конечно, нет. Он мне не такой близкий друг, как ты. И потом — у него жена, дети… Впрочем, мы сто лет не писали писем друг другу. Вот доберемся до Александрии, погостим у него!

— Хорошо, — перебил друга Каллист. — Я обещаю тебя следить за Диомидом… и вообще за событиями. Если что-то изменится в неблагоприятную сторону, я дам тебе знать.

— Севастиан будет приезжать каждые две недели.

— Будь уверен, если что-то случится, я сам примчусь в Астак.

— Пусть лучше ничего не случается, — улыбнулся Кесарий, кладя руку на плечо Каллиста. — Я буду писать тебе письма и передавать их через Севастиана.

— Письма? — обрадовался Каллист.

— Конечно. Я ведь буду по тебе скучать. А еще я буду описывать ход моего лечения и обращаться к тебе за советом.

— Зачем тебе советы коссца, ты же, наконец, дорвешься до правильного лечения по методу Асклепиада! Сам себя и лечи! — засмеялся Каллист. — Финарета поможет, — добавил он.

— Я доверяю тебе более, чем Финарете, — рассмеялся Кесарий в ответ. — И твои советы всегда для меня очень ценны, — прибавил он. — Ты думаешь, грязи, горячие серные источники и лечение на море помогут мне вернуть здоровье?

— Уверен. Странно, как это раньше мне в голову не приходило… — ответил Каллист. — Я же коренной вифинец, и про Астак и про Пифию Вифинскую[283] с детства слышал.

— Даже если бы это и пришло тебе в голову, это было бы неосуществимо. Как бы мы туда поехали? Это счастье, что у Леэны есть собственный домик с садом в Астаке, с отдельной купальней на море, в двух шагах от источников — вода прямо подается в баню, можно ванны принимать, не покидая имения, и никого не смущать своими шрамами. Правда, как матушка говорит, там все запущено, так как они много лет туда не ездили, и в доме никто не жил. Но это ерунда. Это чудо, что она его не продала.

Кесарий был полон надежд, и его воодушевление передавалось и Каллисту.

— Как приедешь в Астак, напишешь сразу? — спросил его Каллист.

— Непременно! — тряхнул Кесарий гривой густых черных волос, уже отросших после того — давнего — кризиса.

+++

«Александр — Каллисту, благородному другу и брату по прекрасному искусству врачевания, — радоваться!

… Ты, несомненно, с присущей тебе, мой друг, заботливостью, достойной ученика Великого Коссца[284], хочешь знать, как я устроился в Астаке. Мне поистине не на что жаловаться — напротив, все сложилось наилучшим образом. Дом, заботами Верны, уже был готов к нашему приезду, ванны наполнены, и я в сопровождении Севастиана впервые погрузился в целебные воды источника. Севастиан был в некотором замешательстве — его смущал запах, который распространяют серные воды, но я уговорил его, что это будет крайне полезно для его кожи (ты знаешь, что юноши обычно очень страдают оттого, что их внешность портят прыщи — хотя с философской точки зрения повода для страдания здесь нет никакого). Итак, мы с Севастианом приняли ванны, после которой (а вернее, в которой) я и уснул. Рабы растерли меня и отнесли в спальню, но я ничего не чувствовал, так глубок был мой сон после утомления с дороги и целебных вод вифинского источника. Об этом моем сне поведал мне на следующий день Севастиан — он, как кажется, был несколько испуган такой переменой в моем здоровье. Я успокоил его, как мог, сказав, что сон лечит большинство болезней, и что, по-видимому, это знак того, что водолечение пойдет мне на пользу. Знаю, ты будешь рассуждать о смешении жидкостей тела и изгнании черной желчи сернистыми теплыми водами, но я скажу, что горячая ванна, и тем более серная, — лучшее средство расшевелить мои застоявшиеся онки, которые давно не двигаются и приносят мне эту ненавистную слабость. Впрочем, я очень хочу знать твое мнение на сей счет — именно, как часто стоит мне брать ванны и не слишком ли часто я беру их теперь (а беру я их дважды в день, потом Севастиан растирает меня грубым полотенцем, как ты и велел). Итак, около полудня и пред сном я нежусь в горячей ванне. Севастиан составляет мне компанию, воодушевленный влиянием целебной воды на воспаленную кожу его лица.

Итак, после того как, проснувшись, я успокоил Севастиана относительно благотворного действия сна, мы отправились на обед, так как проснулся я в тот день довольно поздно. Там мы встретились с матушкой и сестрицей. Финарета была очень рада и тому, что мы приехали (они с матушкой на день опередили нас), и тому, что Астак — чрезвычайно живописное место, а в особенности, тому, что она обнаружила свою подругу Архедамию, принимающую серные ванны в источнике неподалеку. Финарета очень обрадовалась тому, что ее близкая подруга разделила ее уединение с матушкой. Правда, матушка была недовольна ее поведением, ибо она в первый же день завела с Архедамией игры в „пифий“ и, залезши на дерево, сорвалась в источник — к счастью, без последствий, не считая мокрой одежды. Я заступался за бедную Финарету, как мог (думаю, и ты бы подал свой голос в ее защиту), но матушка, как всегда, непреклонна, и сестрица была обречена на затвор в течение нескольких дней.

Надо тебе сказать, что мы живем в совершенно разных домах (но все они, разумеется, находятся в одной усадьбе), и с матушкой и сестрицей я вижусь лишь за обедом, или — иногда — вечером, когда Леэна читает вслух христианских философов. Но чаще мы читаем книги вдвоем с Севастианом — этот добрый, простой юноша с охотой читает мне вслух. Помнишь ли ты сундук, который Агап насилу погрузил в повозку и отдавил ногу бедному Проклу? Там было, помимо моей одежды — весьма простой, множество книг, весьма изысканных. Их мы и читаем с Севастианом. Слыша его голос, я вспоминаю тебя, мой благородный друг, и твое чтение — и надеюсь вскоре увидеть и обнять тебя…»

— Ты не хочешь пройтись к морю, Севастиан? — спросил Кесарий.

— Ночью? — не то боязливо, не то удивленно спросил тот.

— Ночью море прекрасно, — отвечал Кесарий. — И я чувствую, как мало-помалу силы возвращаются ко мне. Было бы глупо сидеть дома в такой прекрасный вечер.

— Хорошо, если вы хотите, Александр врач, я пойду с вами к морю, — послушно отвечал Севастиан.

… Они стояли на берегу, и Кесарий, слегка опираясь на трость, с улыбкой поднял лицо к звездам.

— Знаешь, Севастиан, мой друг Мина, египтянин, говорил как-то мне, что звезды — это тела тех, кто воскрес во Христе. Они сияют так, что мы видим их даже с земли. «Звезды негибнущие»… Они уже недоступны для тления.

— Воскресение нужно духовно понимать, разве нет? — спросил Севастиан, тоже поднимая глаза к звездам. — И потом — ведь пока только Иисус воскрес, а мы должны каяться в грехах, чтобы Бог нас простил, спас и на Суде одесную поставил.

— Так Он уже — спас, — ответил Кесарий, тихо улыбаясь. — Уже — воскресил.

— Как же… как же… — заволновался Севастиан. — Это же… это неправомыслие. Это еще Павел апостол обличал — тех, то есть, кто говорит, что воскресение уже было.

— Нет, я вовсе не про то, Севастиан, не про то! — горячо возразил его собеседник. — Это иначе. Помнишь пророка Валаама? Помнишь, как он говорил: «Вижу Его — но еще нет»? Вижу, но еще — нет… вижу — но еще не близко. И у христиан так, всю жизнь, до смерти. Сын — жив, и грядет, и посреди нас… Спаситель, Бог истинный, такой же, как мы, для того, чтобы мы стали такими, как Он.

— Как это прекрасно! — воскликнул вдруг Севастиан. Потом, помолчав, добавил осторожно: — Но все же, звезды — не тела умерших, которые воскресли.

— О да, Севастиан, конечно, ты прав. Это образ, метафора. Но мы ведь знаем, что умершие живы во Христе, живы Христом? Он — Бог Живой, Он — Бог живых. Это тайна, в каком они теле.

— Да, это тайна, — согласился Севастиан.

— Ты не хочешь искупаться в море? — вдруг спросил Кесарий.

— В море? — переспросил тот.

— Ты не умеешь плавать? — задиристо спросил Кесарий у своего младшего друга.

— Умею, — почти обиделся Севастиан. — Я до середины Сангария доплываю.

— Тогда — пойдем!

И Кесарий первым вошел в теплые и темные воды ночного моря, отбросив свою трость на прибрежный песок. Севастиан шагнул за ним. Вода быстро дошла Севастиану до плеч, но Кесарий все еще шагал, а потом поплыл — неуклюже, как человек, учащийся снова ходить после долгой болезни. Однако когда Севастиан доплыл до Кесария, то юноша понял, что ему нелегко держаться наравне с сыном Леэны.

— Александр врач! — взмолился он с тревогой. — Вам вредно столько плавать в первый раз!

Словно исполняя дурное предчувствие, охватившее молодого вифинца, Кесарий внезапно погрузился под воду с головой и начал беспомощно барахтаться в черной воде.

Севастиан в ужасе поспешил к нему на помощь, но Кесарий, будучи намного выше его ростом, обхватил, словно ища спасения, Севастиана за шею и невольно начал топить вместе с собой. Тщетно юноша пытался высвободиться и спасти Кесария — он тоже уходил с ним под воду, нос и рот его были полны соленой воды. В последний, как показалось Севастиану, раз он посмотрел на сияющие высоко над темной водой звезды — или то были их отражения в водах? — и успел подумать: «Христе!»

И Кесарий ловко приподнял Севастиана, почти закинув его к себе на спину, и повлек к берегу, как дельфин, уверенно и сильно.

— Испугался? — сказал он, смеясь и падая на песок.

— Еще бы! — воскликнул Севастиан, тоже смеясь и тоже падая рядом со своим новым другом. Он все еще не мог до конца поверить, что названый сын Леэны так ловко его разыграл. — Я думал, вы и вправду тонете!

— Спасибо тебе, что стал меня спасать, — серьезно ответил Кесарий. Он помолчал, потом добавил: — Но если бы я и вправду тонул, то утопил бы и тебя, как ты, наверное, уже понял. Спасать утопающих очень опасно.

Севастиан с восхищением в глазах глядел на него.

Кесарий перевел дыхание и сказал:

— Завтра будем с тобой учиться, как спасать тех, кто тонет.

+++

«Каллист — Александру радоваться!

Друг мой, я не в силах поведать словами, как я был рад твоим письмам (весьма благоразумно было с твоей стороны писать мне каждый день подробное письмо, с тем чтобы я получил сразу из рук приехавшего Севастиана описание твоей жизни день за днем). Читая твой дневник — если позволительно так называть сборник твоих писем — я словно прожил эти дни рядом с тобой, радуясь улучшению в твоем здоровье. О том, что тебе явно идет на пользу пребывание в Астаке, я узнал и от Севастиана (а его прыщи, действительно, почти прошли!).

Спрашиваешь, как я? Мне не на что жаловаться, кроме разлуки с тобой. Верна недавно очень утешил меня, рассказав, что Леэна часто посещала моего дядю Феоктиста в его недолгой ссылке на Спорадах, и он не голодал и не нуждался, как я все время с горечью думал. Умер он во время страшного поветрия, охватившего все селения того маленького острова, куда он был сослан, но умер не одиноким и оставленным в тяжкой нужде, а на руках у благородной Леэны… Вечерами мы разбираем с Верной хозяйственные книги, утром я обучаю мальчиков. Ксен очень способный и постоянно меня радует своими успехами. Севастиону пошло на пользу лечение припарками из промасленного папируса. Зная о его склонности к дискразии, я не принуждаю мальчика к занятиям, чтобы не довести его до припадка. После занятий я позволяю детям пойти порезвиться, а сам читаю книги…»

— Каллист врач!

Каллист оторвался от письма и отложил стиль.

Верна уже конвоировал к нему Ксена и Севастиона, держа их за уши. Севастион хныкал, Ксен молчал, а за ними молча следовал приехавший на несколько дней Севастиан — он тащил за собой огромный медный таз.

— Вот они, негодники! — возгласил Верна, ставя незадачливых братьев перед Каллистом, как перед судьей. — И ты, Севастиан, хорош — раз приехал, то уж и смотри за братцами!

— И-извините, — проговорил Севастиан, крепко держа таз, в котором отражалось августовское солнце.

— Сели, понимаешь, в этот таз вдвоем, и съехали со склона оврага! И не раз, и не два! — говорил Верна, отпуская уши братьев и толкая их в сторону Каллиста, призванного, по мнению управляющего, быть в этом деле судией нелицеприятным.

— Да? — оживился Каллист. — Мы, бывало, с Диомидом тоже…

— Барин!!! — Верна сурово покачал головой.

— Мы никогда с Диомидом не делали таких вещей… не испросив разрешения моего дяди, — стараясь казаться твердым, произнес Каллист.

Севастиан улыбнулся. Его лицо уже перестало быть настороженным и напряженным — и даже уродующие его прыщи почти исчезли. За то время, что он провел в Астаке, он загорел и даже стал как будто шире в плечах.

— Их надо наказать, — напомнил неумолимый Верна, указывая на все еще хнычущего Севастиона и на Ксена, большими чистыми глазами смотрящего на Каллиста.

— Наказать?! А, ну да… Никаких сладостей всю неделю… нет, три дня…Три дня без сладостей! — твердо возгласил Каллист и добавил сурово: — Слышали? Теперь ступайте!

Севастион от изумления перестал даже хныкать. Ксен деловито, по-взрослому, взял его за руку и повел прочь.

— С ума сойти — по склону, по такой густой траве! В августе! — говорил и говорил Верна. — А сейчас время такое — дипсы на каждом шагу. Не ровен час… сохрани Христос и Пантолеонта… А вы — на три дня всего без сладостей!

Он ушел, недовольно покачивая головой, Севастиан с тазом последовал за ним.

Каллист снова хотел приняться за письмо Кесарию, но отвлекся, смотря на солнечные блики в пруду с золотыми резвящимися рыбками. Он начал думать о том, как они однажды разговаривали с Финаретой у этого пруда. Финарета — золотоволосая и легкая, как бабочка или рыбка, с зелеными глазами, в которых блестят солнечные зайчики, зачерпывает воду в ладони и выплескивает ее, распугивая рыбок…

Каллист вздохнул, встал со скамьи и ушел в экус. Он взял первый попавшийся свиток — им оказалась Одиссея — открыл наугад и прочел:

Прочих людей, поелику там все из Пеанова рода…[285]

— Да, у Кесария друзья — в Египте, а Финарета — рядом, — неожиданно громко и зло произнес Каллист и почувствовал, как обида и ревность наполняют его грудь. Он швырнул свиток в корзину и тяжело опустился в кресло, задумавшись…

Он не заметил, как вошли мальчики. Должно быть, они долго стояли у него за спиной, боясь произнести слово, и только по их сопению Каллист догадался, что Ксен и Севастион — здесь.

— Ну, что же вам нужно? — спросил Каллист. — Таз Верна вам уже не отдаст. Я даже и просить его об этом не буду.

— Нет, не таз, — замотал головой Ксен.

— Не таз! — повторил за ним Севастион, потирая ухо.

— Мы просто пришли сказать вам, Каллист врач, что вы такой… такой добрый! — промолвил Ксен.

— … такой добрый… — эхом отозвался Севастион.

— И мы вас очень любим! — на одном дыхании произнес Ксен и покраснел.

— Спасибо, мои дорогие мальчики, — растроганно проговорил Каллист. — И я вас тоже люблю.

Он обнял обоих и поцеловал в макушку сначала Ксена, потом Севастиона.

— Бегите, играйте! Занятий сегодня не будет! — добавил он.

— А я хотел позаниматься, — вздохнул Ксен. Его брат незаметно толкнул его в бок, но Ксен был неумолим: — Я хочу изучать медицину, Севастион, а ты — как знаешь.

— Медицину? — улыбнулся Каллист. — Что ж… давай. Начнем с чтения книги Диоскорида о лекарственных растениях.

— А я не буду читать! — нагло заявил Севастион. — Я буду рисовать и лепить!

— Только тихо рисуй… и лепи, — проворчал Ксен.

+++

«… и с тех пор, Александр, я стал с Поликсением читать труд Диоскорида. Поверишь ли ты мне — думаю, что поверишь, потому что и ты начинал изучать медицину по книгам Диоскорида и Галена, — обучая Ксена, я вспомнил свое позднее отрочество. Воспоминания о былом и невозвратимом наполнили мое сердце. Я прослезился, но дети, к счастью, не заметили этого. Если бы мы только знали, о друг мой, Александр, какое приключение нас ожидало вечером!..»

— Итак, что ты усвоил, Ксен? — спросил Каллист ученика.

— В пяти книгах врача Диоскорида, которые называются «О лекарственных веществах», пишется о приготовлении, свойствах и испробовании лекарств. Он разделяет все растения на четыре группы — благовонные, пищевые, медицинские и винодельные. Медицинские подразделяются, в свою очередь, на разогревающие, вяжущие, сгущающие, смягчающие, сушащие, охлаждающие, разогревающие, питательные.

— Молодец! — похвалил его Каллист. — Теперь пойдем на луг, искать растение «слезы Елены»[286].

…Верна и Севастиан тоже пошли с ними — юноша из интереса к целебным травам, а Верна для поддержании дисциплины в нестройном ополчении Каллиста.

— Нехорошо, Каллист врач в эту-то пору по траве высокой ходить, — говорил Верна, идя впереди по тропинке. — В августе на каждом ша…

Он не закончил фразу и остановился, раскинув руки в стороны, загораживая всем путь — словно принимая невидимый удар на себя.

Каллист мгновенно все понял и схватил на руки Ксена, а Севаст без единого звука прыгнул на руки к Севастиану.

Впереди на тропинке изогнулась, блестя черной, словно масляной, спинкой в лучах августовского солнца, маленькая змейка.

— Дипса!.. — прошептал Севастиан, и глаза его расширились от ужаса.

— Назад! — закричал Верна. — Все назад!

И они, пятясь, пошли назад, вверх по тропе, не сводя глаз со старого раба. Мальчики молчали — даже Севастион.

— Верна! — крикнул Каллист. — Отойди от змеи! Слышишь? Иди к нам!

Но Верна уже заприметил камень, лежащий на тропинке — большой булыжник, неизвестно как попавший на луг, словно оставшийся здесь со времен Девкалиона и не захотевший превращений — черный, с синими прожилками.

— Нет, Верна! — снова закричал Каллист, крепко держа сжавшегося в комок Поликсения. — Нет! Она укусит тебя!

Раб Леэны, дочери Леонида, поднял камень и, отклонившись немного в сторону, прищурив один глаз, целился. Смертоносная змея, напрягшаяся как струна, смотрела на него немигающим пристальным взглядом. Еще мгновение — и черная лента обовьется вокруг старых кожаных сандалий Верны…

— Верна! — снова крикнул Каллист, и его голос слился со звуком удара камня обо что-то плотное, но то, что мягче, чем камень.

— Вот и все, — с одышкой произнес Верна, отшвыривая в сторону тело змеи с размозженной головой. — Страшные тварюги, дипсы эти…

Он смолк, и так, в молчании, все пятеро пошли домой.

…Уже дома, за ужином, Севастиан сказал:

— Она же могла тебя укусить, Верна! Зачем ты не послушался Каллиста врача и не отошел?

— Если бы я не убил ее, она убила бы кого-то другого, — ответил Верна. — Когда я встречаю дипсу, я всегда ее убиваю.

— Но она… она же может укусить! — взволнованно заговорил Севастиан. — А у тебя даже палки не было. Дипса запросто могла прыгнуть на тебя и укусить!

— Уже кусала. Второй раз — нестрашно, — ответил Верна, поднимая рукав хитона.

Каллист и Севастиан долго не могли отвести взгляд от двух багровых следов — отпечатков зубов дипсы на плече Верны. Они казались свежими — будто смертоносный укус был нанесен рабу Леэны сегодня.

— Тебя кусала дипса? — наконец негромко спросил Каллист.

— Но после ее укуса никто не выживает! — воскликнул Севастиан.

— Да, — ответил Верна. — Не выживает.

+++

Девочка и мальчик, взявшись за руки, шли по лесной дороге прочь от Никомедии.

— Мы теперь никогда-никогда не вернемся домой, — сказала девочка, а потом добавила: — Раз ты ушел со мной, Верна, то ты не сбежал, потому что я — дочь хозяина, патриция Леонида, а ты — его раб.

— Я — не простой раб! — гордо ответил мальчик, не выпуская руки девочки. — Я родился в имении патриция Леонида!

— Ну да, потому-то тебя и назвали «Верна»! — засмеялась девочка. — Мы будем жить в лесу. Всю жизнь! Раз меня не взяли в весталки. А к императрице я не хочу.

— Ага! — радостно вторил ей мальчик.

— И я никогда-никогда не выйду замуж за этого противного жениха, которого нашел мне папа!

— Да, правильно! — эхом отозвался Верна, и в его голосе слышалось полное одобрение.

— А еще мы…

Девочка не договорила. Прямо из-под ее ног — из-под старого корня, на который она наступила — метнулась черная молния. Девочка не успела закричать, только подумать — «Дипса!» Ее маленький спутник оказался быстрее черной ленты и смело схватил ее обеими руками. Зубы змеи впили в руку маленького раба.

— Верна! — услышал он крик Леэны, дочери патриция Леонида. — Она укусила тебя!

Он улыбнулся и стряхнул змею на землю. В ушах у него звенело — как будто сотни голосов пели в далеком невидимом хоре.

— Я хочу пить, — сказал Верна, садясь на землю.

Девочка оттащила его с тропинки в сторону, уложила на землю, головой на корни дуба, и побежала вниз, к ручью, чтобы принести воды из ручья, что бежал внизу, в своих ладонях — ни кружки, ни другой посуды у них с собой не было. Мальчик-раб проглотил эту каплю воды и помутневшим взором глядя на свою маленькую госпожу, повторил, едва шевеля запекшимися губами:

— Я хочу пить…

Тогда девочка потащила его вниз, к ручью, и он лежал на влажном песке, а она лила в его рот воду из пригоршней, не переставая, но он даже не чувствовал вкуса воды. Постепенно он перестал различать и девочку, и небо, и шум ручья, и деревья, и свои мысли о жажде — только сама жажда оставалась и душила его.

— Не умирай, Верна! — кричала девочка в белой тунике, целуя его в глаза, в лоб, в щеки, целуя его руки — но он не слышал и не чувствовал ничего.

Вдруг ему стало легче. Он поднялся на ноги и сказал:

— Я пойду домой.

И он пошел прочь от плачущей девочки — он вспоминал ее имя и не мог вспомнить, и так шел и шел, удивляясь, отчего она так плачет над каким-то незнакомым мальчиком, лежащим у ручья. Он шел и повторял — «домой, домой». Вдруг что-то заставило его остановиться — он почувствовал необъяснимый страх и хотел спрятаться за деревом — но дерево не скрывало его, он видел сквозь него тропинку и на ней двоих, идущих рядом и похожих друг на друга.

Тогда он вышел из-за дерева и спросил у младшего из двоих, меньшего ростом и не с таким сияющим лицом:

— Вы — Диоскуры? Вы — сыновья Зевса?

Они не отвечали, но ласково улыбнулись ему, а старший взял его за руку и склонил над ним свое лучезарное лицо. Ослепленный светом, Верна вскрикнул — и услышал свой хриплый слабый стон.

Рыжеволосый юноша держал его на руках и смотрел с надеждой на своего спутника. Верна повернул голову, чтобы еще раз увидеть полное жизни сияние, исходящее от старшего из близнецов…

— Он ожил! Леонта, Верна ожил! — кричала рыжая девочка, прыгая вокруг них и зачерпывала пригоршнями воду из ручья, поднимая брызги и распугивая рыбок. Солнце становилось тысячами маленьких радуг в родниковых каплях.

Верна посмотрел в глаза Леонты — под рыжими, словно медными, ресницами, они казались цвета спелого меда. Леонта улыбнулся ему.

— Я хочу пить! — громко сказал тогда Верна, слез с его рук и сам, наклонившись к ручью, пил из пригоршней, а потом — как пес, начал лакать воду языком и смеялся вместе с Леэной, которая пробовала ему подражать.

Леонта подозвал к себе Леэну, и они о чем-то долго и серьезно разговаривали, пока Верна наслаждался водой ручья.

— Дети, сегодня я отведу вас к дедушке Эрмолаю, а наутро отвезу к патрицию Леониду в Никомедию, — сказал Леонта, беря Леэну и Верну за руки.

— А куда ушел твой брат? — спросил Верна.

— Какой брат? — удивился Леонта.

Они вернулись на прежнюю тропинку, на которой билась в предсмертных конвульсиях рассеченная пополам змея.

— Твой брат, который убил дипсу, — сказала Леэна.

— Он… — Леонта, казалось, был в затруднении, но потом нашел слова: — Он же старший брат, он же не отчитывается передо мной, куда он идет.

— А мы пойдем к дедушке Эрмолаю! — закричала рыжая Леэна. — Почему ты не говорил раньше, что у тебя в лесу есть свой особый дедушка?

+++

«…и вот, спасенные Верной от дипсы, друг мой Кесарий, мы устроили маленький праздничный ужин, а наутро, как я верю, Севастиан отправится с этим моим письмом в Астак, к тебе — и пусть на пути Диоскуры сохранят его от дипс, гадюк, василисков и сплетен людских, которые хуже, чем эти гады».

— Бедный Каллист! — вздохнула Финарета. — Он там один…

— Он наверняка скучает по тебе, — заметила Леэна.

Финарета повела плечом.

— Это правда, — сказал Кесарий. — Каллист очень скучает по тебе, сестричка.

— Конечно, это правда, Финарета, — уверенно сказала Архедамия.

Потом Кесарий и Севастиан пожелали Леэне, Финарете и Архедамии доброй ночи и удалились в свой домик.

— Как Кесарий окреп за эти недели! — заметила Леэна.

— Он почти выздоровел, — произнесла Архедамия. — Но мне пора — уже темнеет. Спасибо вам, госпожа Леэна!

— Да, поторопись, Архедамия, а то тебя будут ругать дома, — кивнула Леэна и велела рабам приготовить паланкин.

— Некому ругать, — неровные крупные зубы Архедамии показались из-под верхней губы. — Папа уехал в Никомедию. Мы остались с кормилицей Хионией и несколькими рабами.

— Все равно, — ответила Леэна, провожая Архедамию и помогая ей взобраться в носилки. — Буду рада видеть тебя завтра, дитя мое.

Рабы подняли носилки, Архедамия, все еще улыбаясь, задернула занавесь.

Леэна обернулась к Финарете.

— Отчего ты дулась на Архедамию весь вечер? Это очень некрасиво, дитя мое.

— Как я могу быть с ней приветливой, если Кесарий ее любит?! — не сдерживая больше слез, воскликнула Финарета.

Пожилая спартанка на несколько мгновений остолбенела от удивления. Потом сумела произнести:

— Откуда тебе в голову пришла такая нелепица, Финарета?

— Не нелепица… — всхлипнула рыжеволосая девушка. — Он все время с ней разговаривал, рассказывал смешные истории.

— Он разговаривал с вами обеими, — заметила Леэна. — С вами обеими и со мной. Это все происходило в присутствии меня, и мне ни на йоту не показалось, что Кесарий… то есть Александр, разговаривал только с Архедамией.

— Да? А со мной он все время разговаривает о Каллисте — когда Архедамии рядом нет! — воскликнула Финарета.

— Он совершенно прав. Каллист — достойный молодой человек, и я очень жалею, что ты до сих пор этого не разглядела, — отрезала Леэна, повернулась и ушла к себе.

… Уже было совсем темно, когда в ее спальню пробралась Финарета — со свечой в руке и шерстяным лидийским одеялом поверх хитона.

— Бабушка! — зашептала она, — ты уже спишь?

— Уже нет, — проворчала спартанка, зажигая свой ночной светильник от свечи внучки. — Садись.

Финарета устроилась на ее широком ложе, подогнув ноги под себя.

— Ты — прямо как египтянка, — засмеялась Леэна. — Египтянки так сидят, а на бедро сажают своих малышей и так и грудью и кормят. Дождусь ли я когда-нибудь…

— Чего? — оживленно спросила Финарета.

— Того, что ты поумнеешь, — ответила Леэна, опираясь на подушку рукой.

— Бабушка! Я долго думала, кого я люблю, и, наконец, поняла, что я люблю и Кесария, и Каллиста! — вздохнула рыжеволосая внучка.

— Так не бывает, — серьезно ответила спартанка. — Женщина может любить только одного мужчину.

— Но они оба такие… такие… такие… — не находила слов Финарета.

— Такие разные! — продолжила ее фразу спартанка с улыбкой. — Что ж, оба они — благородные люди, и один из них очень любит тебя.

— Каллист? Любит меня? — крайне удивленно воскликнула Финарета. — Да ему, кроме Кесария, никто и не нужен!

— Не смешивай дружбу мужчин и любовь мужчины к деве, — сказала Леэна. — Ты слишком юна, чтобы понимать, когда молодой человек смотрит на тебя взором, полным любви.

— Я хочу, чтобы Кесарий на меня так смотрел! — угрюмо буркнула Финарета и расплакалась.

— Эх, глупышка! — вздохнула в свою очередь дочь патриция Леонида. — Ты не ровня Кесарию, дитя мое…

— Почему? — захлебнулась возмущением и слезами ее названая внучка.

— Потом поймешь, — ответила Леэна.

— Он знатнее меня? — спросила Финарета с подозрением. — Но я — дочь патриция, а он — сын всадника!

— Прекрасно! — гневно воскликнула Леэна. — Вот как ты рассматриваешь достоинства людей, о которых говоришь, что любишь их!

Финарета, испуганная ее неожиданным гневом, молчала.

— Если тебя так волнует телесное происхождение людей, которые благородны от природы, то Каллист, к твоему сведению, — патриций, — сухо заметила Леэна.

— Патриций? Он же был секретарем Кесария!

— Он патриций, племянник Феоктиста… я надеюсь, ты не забыла Феоктиста, чье имение было рядом с нашим?

— Да, и кифара… — проговорила Финарета, о чем-то напряженно думая.

— Впрочем, не знаю, понравится ли ему теперь твое внимание, если он узнает, что тому причиной его происхождение, — заметила Леэна.

— Я знаю, бабушка, что Каллист — благородный человек, — серьезно ответила Финарета, кусая нижнюю губу. — Благородный, добрый, умный. Правда, я не замечала, что я ему нравлюсь. Я как-то и не думала об этом.

— Ты думала только о Кесарии, не правда ли? Влюбилась в него по уши — конечно, он же красавец, синеглаз, черноволос, умен, и еще говорить умеет хорошо… как же не влюбиться! Только ты его до конца никогда не поняла бы, даже если бы и суждено вам было в брак вступить.

— Почему же не суждено?! — закричала Финарета.

— Потому, что он любит другую девушку, — раздельно и тихо произнося слова, отвечала Леэна.

— Архедамию?! — с отчаянием воскликнула Финарета.

— Нет. Ты не знаешь ее. И они никогда не будут вместе — в этом их великая печаль и несчастье.

— Другая девушка… — повторила с отчаянием и ревностью Финарета. — И что, она — ровня ему?

— Она — выше его, как мне кажется, но это не страшно, когда женщина благороднее мужчины. Так бывает часто.

— Кто она?! — завопила Финарета.

— Диаконисса. Тебя устроит такой ответ?

— Диаконисса?! — возмутилась Финарета. — Что же он… шашни крутит с диаконисами?!

— Пойди прочь, — вдруг холодно и жестко сказала Леэна, сталкивая внучку на пол.

Финарета зарыдала и ушла в свою комнату, а Леэна осталась сидеть на кровати. Ее седые волосы выбились из кос, нетуго заплетенных на ночь. Она тоже тихо плакала. Наконец она встала, умылась, полив себе на руки воды из медного кувшина с дельфинами, и направилась в спальню внучки.

— Дитя мое, — сказала она, приоткрывая дверь, и Финарета бросилась к ней на шею.

— Бабушка, прости меня! Я забыла, что ты тоже диаконисса… и тебя оболгали… наверное, и у той девушки, которую любит Кесарий, совсем непростая история…

— Очень непростая, — ответила Леэна.

Она вытерла внучке слезы, уложила ее в кровать и подоткнула одеяло.

— Спи, дитя мое! Христос да пребудет с тобой!

— Аминь! — ответила Финарета, улыбаясь. — Так значит, Каллист любит меня?

— Да, — ответила ей Леэна.

+++

Она очнулась в своей постельке, дома. Рядом на коленях стоял ее отец, Леонид, он молился перед статуэткой Исиды с младенцем Гором на руках.

— Папа? — спросила она. — Что с Пантолеоном?

— Не спрашивай о нем. Дочка, родная, ты жива! Благие боги… теперь я ничего не сделаю поперек твоей воли. Чуть не отдал тебя замуж за гоэта, колдуна!

— Он не колдун! Это была моя кукла! Я ему подарила! — закричала в отчаянии Леэна, вскакивая с кроватки и падая в объятия растерянного, растерзанного горем отца.

— Ты?.. Твоя кукла?.. О благие боги… О, Судьба…

— Что с ним? Что с Пантолеоном? — кричит ему вслед девочка, но нянька укладывает ее в кровать.

— Не спрашивай, что с ним. Не называй его имя. Он — государственный преступник. Отец разорвал вашу помолвку, — говорит шепотом она.