— Бабушка! Он не умер, он живой, просто у него обморок!

— Финарета, помолчи же, наконец! Александр, очнись, дитя мое!

— Кесарий! Ты меня слышишь? Кесарий, открой глаза!

— Что же он так на полу и лежит — перенесите его на постель! Агап! Верна!

— Не надо, Верна, я помогу.

— Феоктист, что с ним?

— Ой, бабушка, это кровь!

— Молодой хозяин, вестимо, об таз ударились.

— Александр, открой глаза! Ты меня слышишь?

— Барин, извольте матушке вашей ответить.

— Он совсем замерз, бабушка, у него руки и ноги как лед!

— Анфуса!

— Анфуса!

— Анфуса!!! Наконец-то. Нагрей песок на плите, пересыпь в те мешочки, которые мы сшили, — надеюсь, помнишь? — и принеси сюда. Поживее.

— Поняла, хозяйка. А что это с молодым хозяином приключилось?

— Анфуса, поторопись же!

— Вот, я губку и шерсть принесла, бабушка.

— Святые мученики, кровь не останавливается, что ж это такое, как же это так…

— Верна, лучше бы ты откупорил масло.

— Бабушка, он хотел встать, упал и сильно расшибся, бедный…

— Александр!

— Надо холод к голове, это сгустит жидкости тела… Мокрое холодное полотенце…

Бывший главный архиатр Нового Рима, распростертый на груде одеял, глубоко втянул в себя воздух и пробормотал:

— Итак, император Юлиан, к следующему дню Меркурия я представлю сенату свое описание ксенодохия.

— Дитя мое, Александр, открой глаза, — произнесла Леэна, кладя ему на лоб влажное полотенце, поданное ей Каллистом.

Рассеянным взглядом только что проснувшегося человека Кесарий посмотрел на Леэну, потом на растрепанную Финарету, потом на Каллиста.

— Где я? — с тревогой хрипло спросил он, проводя по лицу тылом ладони, и проговорил удивленно и растерянно: — Кровь… Откуда?

— Нос расшиб — вот откуда! — воскликнул в ярости Каллист, не отпуская его запястье. — Встал, пошел, упал в умывальник! Хорошо, там воды не было — а то утонул бы впридачу!

— Не ругайте его, Каллист врач, пожалуйста, — попросила Финарета.

— Зачем ты так поступил, дитя мое? — строго спросила Леэна, смачивая клочки белоснежной овечьей шерсти в розовом масле и уверенно всовывая их в ноздри Кесария. — Теперь — прижать и подержать.

С этими словами она крепко стиснула ему нос. Кесарий повиновался и начал дышать ртом.

— Если ты не понимаешь слов, придется тебя привязывать! — бушевал Каллист. — Слыхал, как в Фессалии младенцев к бревну с соломенным матрасом пеленками припеленывают? Вот и с тобой надо, как с младенцами этими, раз ты не понимаешь слов! Клянусь Гераклом, привяжу тебя!

Кесарий встрепенулся, схватился перепачканной в крови рукой за простыню.

— Не волнуйтесь так, Александр врач, — Финарета быстро протерла его ладони влажной губкой. — А вы не кричите на него, Каллист врач! Он же болен.

— Было раба не позвать, да? — продолжал Каллист.

Леэна укоризненно покачала головой, глядя в синие глаза названого сына.

— Ты мне это брось! — взмахнул Каллист рукой, словно ритор-обвинитель в суде. — Брось упрямство это! Иначе привяжем — и дело с концом! Хорошенькое дело — мы утром заходим в комнату, больного проведать, а он на полу валяется, холодный, как… как… Да мы, клянусь Гераклом, знаешь, что подумали?!

— Не клянитесь Гераклом, барин, — сказал укоризненно Верна.

Кесарий тяжело дышал полуоткрытым ртом. В его глазах появилось отчаяние.

— Надо банки кровопускательные под ребра поставить тебе с двух сторон, — опомнился Каллист.

— Вот, кажется, кровь и остановилась, — произнесла спокойно Леэна. — Да, так и есть. Овечья шерсть — лучшее средство. Подай-ка мне губку, Финарета. У тебя за спиной.

Леэна умыла Кесария, и он жадно слизнул капли воды, потекшие по его лицу.

— Дитя мое, сейчас я дам тебе напиться.

— Я принесу воды, бабушка.

— Анфуса! Одеяло большое из фригийской шерсти где? Я же велела принести. Оно в медном кованом сундуке, что справа, в таблине.

— Пейте, Кес… Александр врач.

Он неловко сделал несколько глубоких глотков — вода потекла по его подбородку и шее — и бессильно откинулся на подушки, глядя на Леэну широко раскрытыми умоляющими глазами.

— Не надо… — прошептал он, — не надо меня привязывать…

Финарета шмыгнула носом и, опустив покрывало по самые брови, поспешно начала укутывать нареченного брата ворсистым фригийским одеялом.

— Пока не будем, — сказала Леэна строго. — Но ты обещай нам с Каллистом, что и ты не будешь пытаться вставать без посторонней помощи.

Кесарий сделал неуверенное движение головой, которое должно было изображать кивок, и вцепился в одеяло. Леэна заботливо отерла воду с его лица, положила свою широкую ладонь на его лоб.

— Я схожу, принесу вина? — предложила Финарета и уже повернулась, чтобы бежать в погреб, как вдруг ее пронзительный крик разнесся по всем уголкам дома.

Леэна, Верна и Анфуса дружно перекрестились.

— Я, кажется, перепугала твою внучку, Леэна? — вкрадчиво улыбалась женщина в темном шелковом покрывале, стоявшая, как оказалось, за спиной девушки. — Она меня увидела — и как закричит… Напугалась, лапушка?

— Я… вы… нет, что вы, Харитина диаконисса… просто вы так незаметно подошли… и встали сзади… — задыхаясь не то от пережитого испуга, не то от нахлынувшего негодования, заговорила Финарета. — Я…

— Финарета, помолчи, — резко сказала Леэна. — Здравствуй, Харитина.

— Здравствуй, здравствуй, соседка милая, радоваться тебе о Господе, — закивала женщина, незаметно вклиниваясь и отодвигая Каллиста, чтобы наклониться над Кесарием. Финарета и Каллист, не сговариваясь, каждый со своей стороны, прижали толстое овечье одеяло, укрывавшее больного. Леэна выпрямилась, став над изголовьем так, что ее локоть больно уперся в грудь Харитины. Та поморщилась и сделала полшага назад.

— Так это и есть твой сын? — нарочитым шепотом произнесла она. — Да он совсем… так он же большой уже!

— Видишь ли, я не вчера его родила, Харитина, — спокойно ответила хозяйка дома.

— Да? Вот как, значит! Лапушки вы мои! Голубушки! — заквохтала женщина в шелковом покрывале. — Это откуда он к тебе-то пожаловал?

— Из Рима, — невозмутимо ответила Леэна, глядя прямо в глаза собеседнице.

— Из… из Ри-има?! Мамочку проведать, да… голуби вы мои… тоже надо, да…

Она потянулась, чтобы потрепать Кесария по щеке, но осеклась от взгляда спартанки и отдернула руку, словно от огня.

— А мы ничего и не знали, Леэна… ничего и не знали… Его в Риме-то отец воспитывал, видно? А по-нашему он хоть говорит-то?

— Нет, — ответила Леэна.

— Нет? Ах вы, голуби мои! А как же вы с ним разговариваете-то?

— На латинском.

— На латинском?!

Кесарий слегка приподнялся на локте и приветливо, но сдержанно обратился к помощнице пресвитера Гераклеона:

— Дура лекс!

— Батюшки мои, это он так со мной поздоровался! Из Рима, говоришь?

— Пойдем-ка, Харитина, поговорим в беседке. Анфуса, подай нам фрукты и отвар шиповника в беседку, что у бассейна.

Когда обе диакониссы ушли, Кесарий слабо улыбнулся Финарете и проговорил:

— Salve, mi soror!

— Salve, mi frater! — ответила она, чуть не плача, и тоже улыбаясь.

— Salve, mi amice! — обратился Кесарий к Каллисту, нарочито гортанно — по-каппадокийски — произнося звуки. Финарета прыснула от смеха, но Каллист даже не улыбнулся.

— Как вы смешно говорите в вашей Каппадокии! — прощебетала девушка по-латински.

— Чгто же в моей речхи тхакого смешногхо? — ответил Кесарий, и его латинско-каппадокийский выговор снова до слез рассмешил Финарету. Каллист продолжал стоять молча, скрестив руки на груди.

— Как хорошо, что бабушка придумала про Рим! — воскликнула Финарета по-латински, беря Кесария за руку. — Если бы вы говорили по-гречески, в вас было бы очень легко узнать каппадокийца. Вы с бабушкой заранее договорились?

— Нет, — покачал головой бывший архиатр.

— У нас теперь каждый день — гости от Гераклеона. Что это за старая сплетница явилась? — спросил по-гречески Каллист, сминая в пальцах лист магнолии.

— Это? Это — Харитина диаконисса, я ее терпеть не могу. Она раньше все бабушке выговаривала, зачем я майевтике учусь, зачем книжки читаю, зачем верхом езжу, зачем то, зачем это! — весело ответила Финарета и добавила: — Как хорошо, что бабушка заставила меня выучить латинский язык! А я думала — зачем он нужен, с кем тут разговаривать. Теперь, наверное, мы всегда будем дома по-латински говорить. Как интересно! Нет, конечно, мы, когда в Рим ездили, там по-латински только и говорили… Рим — совсем языческий город, больше даже, чем наша Никомедия и Пергам. А вы были в Риме, Александр врач?

— Нет, — снова ответил Кесарий. Каллист видел, что его синие глаза, обращенные к Финарете, сияли.

— А вы, Каллист врач?

Каллист с трудом понимал беглую латинскую болтовню Финареты и боялся сказать что-то невпопад.

— Нет, — вымолвил он. — Я… не есть… бывает… в Рим. Non est ego…

Финарета рассмеялась снова, захлопала в ладоши.

— Вы так смешно говорите!

Каллист понял, что сделал какую-то грубую ошибку, отбросил смятый и пустивший сок лист магнолии и, чувствуя, как краска предательски заливает его шею и щеки, деланно небрежно произнес по-гречески:

— Пойду-ка, велю рабам накрыть нам завтрак. Они там все как уснули.

Он метнулся из комнаты, не услышав, как Финарета прошептала:

— Он обиделся, да, Александр врач?

…Каллист выскочил во дворик, яростно рванул плащ, зацепившийся за что-то. Старый кованый гвоздь, невесть как вылезший из стены, оставил в ткани уродливую дыру. Тяжело дыша — как будто он пробежал несколько стадий — Каллист склонился над бассейном, опершись руками на мраморные плиты, и опустил голову в воду. Золотые и голубые рыбешки искрами брызнули в разные стороны. Он сделал несколько глотков, закашлялся. Это хорошо, что мокрые волосы распрямляются и перестают на какое-то время виться по-бараньи. Надо сказать Верне — пусть острижет его — коротко, как стригутся римляне.

Каллист выпрямился, ища взглядом какого-нибудь раба, чтобы отдать приказание о завтраке. Но жизнь словно замерла. Предполуденный воздух, полный жара солнца и ароматов цветов, был недвижим. Лишь далеко, на поле, у виноградников, виднелись полуголые фигуры рабов с обмотанными белыми лоскутами головами. Во дворике не было ни Анфусы, ни Верны, даже никакого бездельника-мальчишки. Каллист решил пройти к кухне — Анфуса наверняка должна хлопотать там.

Он пересек дворик и вышел в сад. От мальв и роз неподвижный воздух был настолько сладок, что у Каллиста перехватило дыхание. Борясь с нахлынувшими воспоминаниями, он остановился. Согревшиеся струйки воды бежали с его волос за ворот хитона и вниз по спине.

Каллист поднял голову и вздрогнул от неожиданности — перед ним по тропинке среди роз вышагивала Анфуса, неся на серебряном подносе фрукты и сладости. За ней семенила девочка лет десяти с большим кувшином и полотенцем.

Анфуса не сразу остановилась, услышав его оклик, и повернулась, поджав губы. Конопатая девочка поставила кувшин на землю и, раскрыв рот, уставилась на Каллиста.

— Анфуса, принеси что-нибудь поесть Александру, уже почти полдень, — сказал Каллист.

Анфуса, вздохнув, терпеливо принялась ему разъяснять:

— Видите, барин, молодому хозяину нехорошо с утра было, так вот я и не знаю, можно ли ему есть или нет. Это уж как хозяйка велит, так и приготовлю. А она сейчас с Харитиной диаконисой разговаривают. Занята, значит. А уж как она решит, кормить сегодня молодого хозяина, или нет, так и будет.

С этими словами она деловито вскинула поднос и поплыла в сторону беседки. Конопатая девчонка, путаясь в длинном, на вырост сшитом хитоне, потащилась вслед за ней, то и дело оглядываясь на Каллиста.

Тот, придя в себя от изумления, решительными шагами тоже направился к беседке. Он хотел уже заглянуть под тень виноградных листьев, как что-то его остановило.

Из беседки слышался звон посуды, плеск льющейся воды. Через живую изгородь просвечивала круглая спина Анфусы, виднелись босые ноги конопатой девчонки.

Вдруг раздался звонкий, почти детский, голос Харитины:

— Надо же! Радость-то какая! А мы и не знали! Вчера как отец Гераклеон сказал-то, я и подумала, надо пойти, посмотреть на твоего ребеночка! А это, оказывается, давно уже было! Это когда ты в Старый Рим ездила? У него, поди, отец из больших начальников там?

— Да, не из маленьких, — ответила Леэна. Каллисту показалось, что она с трудом сдерживает смех.

— Надо же, молодец какой, при себе оставил, в рабство не продал. Да… Воспитал. И видно, что из благородных. Но на тебя тоже похож — глаза твои. Сразу скажешь, что твой сын. Что ж ты его не научишь по-нашему разговаривать? Ах да, ты ведь умеешь по-латински-то говорить, тебе проще варварским всяким языкам научиться — ты ж не чистая гречанка.

— Ну, если Спарта — не Греция, то не гречанка, — отрезала Леэна.

— Ну да, ну да, твой отец ведь из Спарты был. Ой, у вас там, говорят, нравы другие совсем. Чудно! Говорят, девушки там хитоны с разрезом до бедра носят, с юношами, стыдно сказать, в мяч играют, плавают… Господи прости. Или сейчас уже не так?

Леэна не ответила, и Харитина продолжала свою визгливую уверенную скороговорку:

— А Финареточка уж как рада, что Александрион приехал! Она у тебя же не помолвлена?

Сердце Каллиста прыгнуло в груди.

— Нет, — более чем прохладно ответила Леэна.

Каллист так шумно выдохнул, что его вполне могли услышать в беседке.

— Тоже в диакониссы, наверное, собирается? Лапушка наша! Ничего, что она там с Александром, и этим… вторым… это врача ты к Александриону пригласила?

— Я не вижу ничего неприличного, в том, что Финарета проводит время в обществе своего брата, — прозвучал ответ Леэны и кубок стукнул о поднос. Воцарилась странная тишина.

Ее разорвал полу-вскрик, полушепот Харитины:

— Бра-ата?!

Раздался какой-то звук, похожий на глухой шлепок — Каллист догадался, что Харитина слишком поспешно прижала ко рту ладонь.

— А что тебя так удивляет, Харитина?

— Я думала, Финарета дочка Протолеона, — с деланной недалекостью простой и честной женщины проговорила та.

— Она и есть дочка Протолеона.

— Да ты что?! Правда?! — взвизгнула Харитина. — Так он же… так Протолеон же… он же был твой брат!

— Да, по отцу.

— Ох, Леэна… — ликующе простонала Харитина.

— Они двоюродные брат и сестра, Харитина, неужели непонятно? — раздался голос Леэны.

— Дво-ю-род-ны-е! Да, конечно! — забормотала, радостно хихикая, ее собеседница. Голос ее был теперь не детским, а странно надтреснутым — как у пожилого евнуха. — Дво-ю-род-ные! Конечно! Спаси вас всех Господь!

Каллист плюнул и зашагал прочь.

…Не зная, зачем, Каллист вернулся в дом, почти пробежав через перистиль в таблин. «Надо уезжать», — подумал он вдруг. Но тут же оборвал себя — уезжать? Одному? Оставить Кесария?! Что за глупость…

В таблине было прохладно. Мраморные плиты пола перед очагом блестели от влаги — еще не высохли после утренней уборки Анфусы. Он рассеянно посмотрел на очаг — в нем, конечно, никогда не зажигался огонь, как и везде, он всего лишь — дань старой традиции. У дяди, в их старом доме, тоже был такой.

Каллист вздрогнул. На очаге, на голубом, с прожилками-венами, фригийском мраморе стояла кифара его дяди.

— Не может быть! — громко сказал он пастуху с собакой. Тот — молодой, со светлыми, вьющимися, как баранье руно, волосами смотрел, немного улыбаясь, на Каллиста с мозаики над очагом, опираясь на свой посох. Черный мохнатый пес внимательно следил за тем, как Каллист осторожно берет кифару от ног пастуха.

Она, это — она! Вот надпись: «Феоктист, сын Феофраста, потомок Махаона». Вот царапина, умело покрытая дорогим египетским лаком — не заметишь, если не знаешь. Ни пылинки! За ней ухаживали, держали на почетном месте. Каллист тронул струны — раздался тихий гептахорд. Она настроена!

Не понимая, зачем, он бережно завернул кифару в свой порванный плащ и вышел за ворота. Полуденная дорога была пустынна.

Он пересек ее, утопая по щиколотку в сухой пыли. Он знал куда идти — он с детства знал эти места.

Там, за лугом, где пасутся стреноженные кони, на обрыве, с которого далеко внизу, у Сангария видны поля и виноградники, Каллист сел на землю. Вот там она — масличная роща, где они с Диомидом играли, где они гуляли с дядей Феоктистом, и он рассказывал Каллисту о философии и риторике, а когда видел, что тот уставал, брал из рук раба кифару и пел.

…Каллист не помнил мать, но он знал, что где-то в глубине его сердца живет воспоминание о ее образе. Он знал, что видел, какая она, он грустил, что не запомнил ее. Она была не как Гестия, а как Исида, а он — как младенец Гарпократ на ее руках. Так он думал, когда был совсем маленьким и, устав от игр и беготни, прибегал посидеть в маленькое святилище в масличной роще, которое дядя устроил для привезенной из самого Египта по его заказу статуи Исиды. Лицо ее было неотмирно прекрасным и неимоверно печальным.

…Словно яркая вспышка молнии — это воспоминание, ни времени, ни места которого он не ведает. Они плывут с дядей на корабле. Дядя Феоктист сидит в легком кресле и вслух читает.

Каллисту надоедает играть с глиняной птичкой, он подходит к дяде и тянет его за хитон. Дядя не сердится. Он грустно улыбается и гладит Каллиста по голове.

— Кудрявый ты, как Дионис Загрей, дитя мое.

— Где мама? — спрашивает его Каллист.

— Она уже счастлива, — отвечает Феоктист и отчего-то замолкает, отворачивается.

— Я хочу к ней, — заявляет Каллист и снова тянет дядю за хитон. Дядя подхватывает его на руки и сажает к себе на колени, начинает рассказывать про то, как душа вырывается из темницы тела. Каллист не понимает и плачет, прижимаясь к дядиной груди. Он смотрит и видит, что дядя тоже плачет.

— Няня сказала, что кони взбесились, и повозка сорвалась в море, — Каллист старается говорить так, как говорят взрослые. — А что, дядя, значит — «взбесились»?

Дядя лишь гладит его по голове и крепко прижимает к себе.

— Они теперь в море с папой? Они — как дельфины? Спасают тех, кто тонет? — спрашивает и спрашивает Каллист, уже засыпая.

Босоногая девчонка-рабыня прибежала и стоит в отдалении, у зарослей акаций, слушая, раскрыв рот, как поет Каллист. Выследила его! Не уходит, раскачиваясь в такт гимну — а вот уже и кружится в танце, раскинув руки, путаясь в своей на вырост сшитой тунике. Кто-то ее окликнул — и она убежала. Каллист чувствует легкие шаги позади себя. На высокую траву ложится длинная тень стройной девушки. Финарета! Он касается струн, поет и поет. Только — не оборачиваться, нет — иначе исчезнет она, пропадет навек. Финарета ли то или Эвфема, младшая сестра Феоктиста, сына Феофраста, махаонида — вырвалась из водяных глубин, слушает его кифару. Если он, Каллист, не обернется — она останется. Останется до тех пор, пока она не обернется. Он поет и плачет — и струны, и руки мокры от слез. Наконец он не выдерживает. Последний аккорд вырывается из-под его пальцев, и он бессильно склоняет голову на деку кифары. — Каллист! — слышится ему тихий, ласковый голос сзади, и теплая ладонь ложится на его плечо. — Каллистион, дитя мое!

Каллист обернулся, солнце ослепило его на миг, и ему показалось, что он видит Финарету, но с белыми, как снег, волосами.

— Дитя мое, прости, что я потревожила тебя. Уже вечер. Мы потеряли тебя и очень волновались. Пантея сказала, что ты здесь.

— Вечер? — переспросил непонимающе Каллист.

— Ты нашел кифару Феоктиста… — сказала Леэна, то ли спрашивая, то ли утверждая. — Ты играешь на ней так же хорошо, как и он, а поешь еще лучше. Ты очень похож на него.

Каллист поднялся на ноги.

— Простите, — проговорил он в растерянности. — Мне не следовало брать ее, не сказав вам…

— Она твоя, дитя мое. Смешно — я не поняла, что ты и есть его племянник, а еще и удивлялась, как ты на него похож. Александр рассказал мне об этом сегодня.

— Как себя чувствует Кесарий? — взволнованно спросил Каллист, чувствуя упреки совести за то, что он оставил Кесария одного на весь день. — Я подумал — ведь это плохо, что ему хочется смокв. Это плохой знак. Хороший знак — когда больному хочется лука.

— Не тревожься — с ним все хорошо. Дитя мое, пойдем домой — ужин ждет.

Леэна весело смотрела на него, глаза ее светились синевой.