— Влюбилась ты уже по уши в Кесария, дитя мое, я смотрю!

— Бабушка! Я ничего плохого не думаю!

— Да уж знаю… Ты влюбчивая. Все время в кого-нибудь влюбляешься. А Кесарий — красавец, хоть и после болезни. Как же тебе устоять.

— Бабушка! Я вовсе не влюбчивая! — возмутилась Финарета.

— Будто я тебя не знаю. Влюбишься, через два месяца надоест — разлюбишь. Ты в двенадцать лет влюбилась, помню, в начальника стражи градоправителя Никомедии… в этого высокого, черноглазого… который еще двух слов связать не мог при публичном выступлении. Как его звали… Аристарх, кажется.

— Глупости, бабушка, — покраснела Финарета.

— А потом в возницу, который все время на ипподроме выигрывал. Кудрявый такой, светлокудрый. Ахиллес?

— Нет, Гектор… он так здорово управлял четверкой коней! — воскликнула Финарета. — Вот этот хитон подойдет?

— Потом были еще какие-то герои твоих девичьих грез… Святые мученики, Финарета, как хорошо, что это у тебя оканчивается только вздохами и ахами и рисованием углем на дощечках! — сказала пожилая спартанка. — Покажи-ка мне этот хитон… — она неожиданно резко вырвала его из рук воспитанницы. — Где ты его взяла?

— Вот здесь, в сундуке… — испуганно проговорила Финарета.

— Подумать только… я всегда думала, что он был высоким… как великан… а, посмотри-ка, его хитон будет мал Кесарию, — проговорила Леэна, разговаривая сама с собой. Она долго молча держала в руках хитон из тончайшей дорогой ткани с золотистой каймой, потом сказала:

— Положи его на место в сундук, Финарета. И больше не доставай.

— Ты… любила его, бабушка? — робко спросила рыжая девушка.

— Мне было восемь лет, Финарета, о чем ты говоришь… — негромко ответила ей матрона. — Я и не помню, какой он был… его лицо. Только глаза. Светло-карие, как зрелый мед. У Каллиста похожие глаза.

— У Каллиста же серо-зеленые глаза, как море, — с удивлением сказала Финарета и снова спросила: — А он… тебе снился когда-нибудь… после смерти?

Леэна медленно сложила хитон и, взглянув в окно в сторону масличной рощи, ответила:

— Ни разу.

+++

— Леонта, а это правда, что твой папа умер? — спросила Леэна. — Мне сказали кувикуларии.

— Да, дитя мое, — ответил Пантолеон, беря ее на руки и усаживая на позолоченные перила беседки царского сада. — Умер. Но когда Христос придет, Он его разбудит.

— Я вот что подумала, когда это узнала, Леонта, — сказала девочка, дотрагиваясь до руки жениха. — Ты же теперь совсем одинокий. У тебя никого нет. Значит, мне надо срочно выйти за тебя замуж, чтобы ты не был одинок!

— Спасибо, дорогая моя девочка, — улыбнулся Леонта, наклоняясь к ней, и она вблизи увидела его глаза — цвета спелого меда.

— Давай завтра? Я приду к тебе домой раньше, чем ты возвращаешься со службы. Ты только рабов предупреди. Представляешь — ты пришел, а я уже здесь, и ты не одинок!

— Дитя мое, — сказал Пантолеон и поцеловал девочку в чистый, высокий лоб. — У меня нет дома. Я все продал, и мы с рабами… я всех отпустил, но Вассой и Провиан не захотели меня покидать, а Лаврентий и так вольноотпущенником еще при отце жил с нами… в общем, мы ходим с Лаврентием, Вассоем и Провианом в бедные кварталы и в тюрьму и лечим там больных. А живем мы в домике у Лаврентия, у него жена и шестеро детей, там очень тесно.

— Можно я буду ходить с вами? — закричала Леэна, спрыгивая с перил. — Можно? Я умею перевязывать раны и умею накладывать мазь. Мне даже сама императрица позволила ей намазать мазью ее ногу! И ей совсем не было больно!

— Мы обязательно тебя возьмем, я обещаю, — ответил Леонта, снова целуя ее в волосы. — Но пока тебе надо быть с императрицей Валерией — она очень страдает, и кто-то добрый должен намазывать ей ноги лекарством, которое я ей прописал.

— Я знаю, Леонта, я знаю… — ответила Леэна. — Она красивая, наша домина Валерия, но очень больная…

+++

— Ишь ты! И не совестно было ему приходить в тот же день? Заявился! Ждали мы тут его!

— Я хочу видеть госпожу Леэну, дочь Леонида.

Юноша стоял перед возмущенной Анфусой — выпрямившись, слегка откинув голову назад, сжимая в руке ремни поношенных сандалий.

— Ишь ты! Давно ли называл ее Леэна диаконисса? Чего явился? Аль Гераклеон вспомнил, что она ему солид должна?

— Меня не Гераклеон послал, — ответил ей юноша, щурясь от солнца.

— Анфуса, это что, Севастиан пришел? — раздался голос Леэны из окна второго этажа. — Пусть он войдет в дом. Я сейчас спущусь.

Севастиан задержал взгляд на изображении пса на стене коридора, ведущего в атриум, под которым стояло: «Cave canem»[240], и, войдя в атриум, огляделся по сторонам.

— Ноги-то свои вымой, — буркнула Анфуса, загремев тазом и медным кувшином. — Наследишь тут мне… Только убрала!

— Я сейчас уйду, — сказал Севастиан, кусая нижнюю губу, покрытую неровным, едва пробивающимся пушком. Он смотрел на мозаику над очагом, на которой был изображен пастух с овцой на плечах и мохнатым псом рядом.

— А по мне, хоть бы ты и не приходил, — буркнула Анфуса и продолжила перебирать горшки в кладовке — занятие, от которого ее недавно отвлек Севастианов стук в дверь.

Послышались шаги спускающейся по лестнице Леэны. Севастиан напрягся, что-то шепча, словно повторяя заготовленную речь.

— Мир вам, госпожа Леэна! — сказал Севастиан неестественным низким голосом.

— Мир и тебе. Ты что, простудился? — слегка улыбнулась она.

— Нет, я здоров. Я пришел сказать вам…

— Анфуса, ты подала Севастиану воды для ног? Он прошел путь немаленький.

— Да, вон стоит, госпожа Леэна.

— Так помоги ему вымыть, полей воды!

— И не собираюсь! — заявила Анфуса и гордо отправилась с двумя большими горшками по глиняным ступеням в погреб. — Сам справится! — раздался ее голос снизу — глухо, словно прорицание подземных целителей Меламподия и Амфиарая.

— Я сейчас уйду, — сказал Севастиан, крутя в пальцах ремень сандалии. — Я пришел сказать вам, что пресвитер Гераклеон не все вам сказал.

— Вот как? — Леэна уперла кулаки в бедра.

— Я понимаю, я слишком молод, чтобы вы прислушивались к моим словам… я знаю почти наверняка, что вы поднимете меня на смех…

— Говори! — приказала Леэна тоном квестора Вифинии.

— Пусть я молод…

— Я уже слышала это.

— Да, никто вам не сказал этого — и поэтому я должен это вам сказать. Может быть, это вам поможет.

Севастиан внезапно покраснел.

— Ну, что же ты хотел сказать, наконец? — сурово и слегка насмешливо проговорила Леэна. — Говори, а то совершится Пришествие Христово, ты на облаке вознесешься, так и не договорим.

— Вольно вам шутить над бедным чтецом! — вспылил Севастиан, слегка заикаясь от волнения. — Вы и с церковью шутить решили — но Бог делает все тайное явным! Только помните, что Он всегда готов принять через искреннее покаяние, как бы велики не были ваши грехи! Ниневитяне и Давид…

Он взмахнул руками, сделал шаг в сторону — на мраморном полу остались темно-красные следы.

— Ну-ка сядь, — приказала Леэна, подтолкнув его к скамье. — Покажи мне свои ноги…

Растерянный Севастиан не успел еще понять, что происходит, как Леэна, опустившись на колени, стала отмывать его ступни от дорожной грязи.

— Сбил ноги в кровь, — кивнула она головой и добавила: — Сейчас.

Она отперла дверцу одной из кладовок, достала небольшой кувшинчик и лоскуты ветхого полотна.

— Что сандалии-то снял? Босиком ходить решил, как гимнософист индийский? — спросила она, перевязывая его глубокие ссадины от камней и гальки.

— Ремень порвался, — едва выговорил Севастиан с видом человека, которого ведут на казнь.

— Анфуса, принеси пару сандалий… — кивнула Леэна остолбеневшей рабыне, только вылезшей из погреба и увидевшей необычную картину. — Да с подошвой побольше — видишь, какая у него нога? Почти как у Александра… Возьми вот его сандалию с собой, а то принесешь Финаретины.

Анфуса перекрестилась на изображение пастуха с собакой и, пятясь, вышла.

Вернулась она очень быстро.

— Ну, что там с ниневитянами? — спросила Леэна, когда Севастиан завязал ремни на аккуратно перевязанных до лодыжек ногах.

— Ниневитяне?.. — он перевел дыхание.

— Сейчас поешь с нами, потом расскажешь мне про ниневитян. Анфуса, проводи его в сад — мы поужинаем там.

…

Кесарий окликнул Каллиста.

— Смотри!

Тот поднял голову от свитка.

— Чего не спишь? Спи!

— Смотри, Каллист — бабочка! У меня на мизинце… Тихо, спугнешь… Прилетела… Это потому что у меня руки до сих пор пахнут сушеными смоквами — бабочки чуют не хуже собак, знаешь?

— Хорошо, что не пчела, — заметил Каллист. — Кстати! С завтрашнего дня буду натирать тебя медом. Обертывания. Как у нас на Косе принято.

— Хорошо, хорошо, медом, завтра, хорошо, — прошептал Кесарий, не отрывая взора от огромной меднокрылой бабочки. — Это Золотая Психея — у нас таких много в Каппадокии… Рыжая, как Финарета!

— Точно, — улыбнулся Каллист. — И с зелеными глазами.

— Вот, ты и смутил ее — она улетела от нас… Знаешь, я хотел тебе рассказать — когда мы с Григой были маленькими и еще только учились читать Гомера…

Кесарий не окончил фразы и начал декламировать слабым, но твердым голосом:

— А ты, правда — асклепиад? — неожиданно спросил он, прекратив чтение.

— Да, — сдержанно ответил Каллист.

— Я думал, ты… преувеличиваешь немного. Ты — махаонид?

— По материнской линии, — скромно заметил вифинец. — Имя моего прапрадеда, Каллиста, выбито на портике Косского Асклепейона, среди потомков Асклепия, — продолжил Каллист с гордостью.

— А как ты докажешь? Я тоже могу сказать, что там имена всей моей родни выбиты! — поддразнил его Кесарий. — Люди говорят, что истинных асклепиадов больше нет.

— Как так — нет?! — возмущенно заспорил Каллист. — Их много… просто это теперь никакой роли не играет. В асклепейон сейчас учиться берут за деньги, а не по происхождению. Будь ты хоть сын морского разбойника! А у меня даже документ есть — подписан советом Коса. Там написано, что Каллист врач, махаонид из рода асклепиадов, живший во времена императора Траяна — мой прямой предок по матери. Могу тебе показать, если не веришь… — распалившись, он повысил голос.

Кесарий посмотрел на него — грустно-насмешливо. Их глаза встретились. Какое-то мгновение врачи молчали, потом дружно рассмеялись.

— Документ мой теперь Орибасий читает. Подыхает от зависти, небось, — сказал с сарказмом Каллист. — Так что вы с Григой делали в столь нежном возрасте? Мы перешли на разговор о моей родословной и отвлеклись.

— Мы выводили из гусениц бабочек. Держали их в кувшинах старых. Кормили буковыми листьями. У нас было две как-то раз — одна черная, очень мохнатая, а другая… тоже была мохнатая, только белая. Мы их звали — Диоскуры.

Кесарий перевел дыхание.

— Они потом становятся такими неподвижными, как мертвые. Как маленькие камешки. И лежат так. А потом разрывают кокон — и выходят на свободу. У них крылья сначала мятые, как будто мокрые, — а потом расправляются, как паруса… Та черная мохнатая гусеница стала вот такой золотой, как та, что у меня на пальце сидела… а белая стала большой такой, голубой… А ты бабочек не выращивал в детстве?

— Нет, — покачал головой Каллист. — Как-то нам с Диомидом это в голову не приходило. Мы или в мяч играли, или дрались.

— С Диомидом? Это… ты что, хочешь сказать, что тот трибун — твой друг детства?

— Ну да. У них имение недалеко от нашего — от масличной рощи направо, а не прямо, как к нам…

Каллист вздохнул.

— Так ты был соседом Леэны… Слушай, как все интересно! А ты говорил, что она не твоя знакомая.

— Как я могу помнить всех соседей спустя столько времени?! — воскликнул Каллист. — Я же на Кос уехал учиться — еще парнишкой. А потом был этот донос на дядю, его судили, сослали… Я только из письма узнал. Не видел его больше. Он на Спорадах умер… да я тебе рассказывал… И я больше сюда не возвращался. Не хотел. Даже когда ты меня в Никомедию к Леонтию устроил. Там запустение, говорят…

— Да… — проговорил Кесарий. — Вот что самое обидное — мы не успели подать апелляцию Юлиану. Надо было делать это в первую очередь. Прости меня, Каллист. И Салома, брата моего … молочного… я не вызволил. И Лампадион не спас… — Он тяжело вздохнул, затем стукнул кулаком и вскрикнул, закашлявшись: —Дурачина Митродор! На спор! Никогда ничего нельзя делать на спор!

— Лампадион раньше звали Фекла? — осторожно спросил Каллист.

Кесарий вздрогнул и привстал на постели, устремив на него свои огромные синие глаза.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — устало проговорил он и продолжил сбивчиво: — Нет, Фекла это… это Фекла… А Лампадион — это рабыня… раньше — Митродора, теперь — Филогора… — тут он встрепенулся: — Филогор ведь из Никомедии!

Каллист хотел еще что-то спросить, но, почувствовав какое-то шевеление рядом с натянутыми между колоннами занавесями, обернулся.

— Явился, соглядатай? — голосом, не предвещающим ничего хорошего, спросил он, вставая с табурета.

— Кто это, Каллист? — удивленно спросил Кесарий, пытаясь приподняться.

— Меня зовут Севастиан, я чтец, — ответил молодой человек, подходя к ложу больного. — Вы — Александр, сын Леэны? Я рад, что вы поправились…

— Он уже являлся сюда с Гераклеоном, — сумрачно сообщил Каллист. — Ты рад, говоришь?

— Подожди, Каллист… Севастиан — твое имя? Меня зовут Александр, да.

Кесарий протянул руку для приветствия и неловко задел простыню, укрывавшую его. Каллист метнулся, но не успел вовремя подхватить легкую ткань, и она сползла, обнажая ноги Кесария.

Севастиан замер, приковав взор к шраму на его правом бедре.

— Соглядатай! — закричал Каллист, хватая юношу за горло. — Я так и подумал, что ты за этим пришел!

— Значит, такая воля Христа, чтобы меня нашли здесь… — тихо проговорил Кесарий, откидываясь на изголовье. Лицо его посерело.

— Да?! Вот и нет! Ничего подобного! — воскликнул в гневе Каллист, стискивая вырывающегося Севастиана железной хваткой. — Никакой такой воли Христа на это нет! Прекрати тут мне это! Мне-то виднее! Нет такой воли! Я уверен в этом, нисколько не сомневаюсь!

— Каллист! Отпусти его, Каллист! — забеспокоился Кесарий, делая попытку встать.

— Я точно знаю — нет такой воли, чтобы тебе из-за этого мерзавца умирать! Я сейчас задушу его и закопаю в саду! Уверен, никому он в ближайшее время не понадобится! А человеческий род очистится от язвы и вздохнет свободно!

Финарета выбежала из глубины перистиля[242] — она, должно быть, сидела с книгой в прохладе экуса[243] — и, перепрыгивая через клумбы фиалок, бросилась к разгневанному махаониду.

— Каллист, миленький, хороший, Каллист, отпусти Севастиана, пожалуйста! — кричала девушка, пытаясь высвободить несчастного чтеца из рук вифинца.

— Каллист, ты задушишь его! — воскликнул в тревоге Кесарий, которому, наконец, удалось сесть на своей кушетке.

Каллист отшвырнул от себя полузадушенного Севастиана, и тот упал ничком в фиалки. Финарета, ойкнув, попыталась ему помочь, но Севастиан, с лицом, перепачканным травой и землей, на четвереньках подполз к Кесарию, схватил его за руки и начал беспорядочно покрывать их поцелуями, что-то хрипло шепча. Кесарий попытался вырваться, но перевес в силе был явно не на его стороне.

— Ну же, Севастиан, — проговорил каппадокиец, касаясь его плеч, — Не бойся, никто тебе не причинит зла… Не бойся!

— Я не скажу… — наконец, расслышали все хрип Севастиана. — Как я смог бы… Святой мученик Христов, ты же знаешь, что я так не поступлю!

Его последние слова были настолько энергичны, что Кесарий невольно оглянулся, чтобы увидеть, нет ли позади его изображения какого-нибудь святого, к которому так горячо и искренне обращается за поручительством молодой человек.

— Нет, не отворачивайся от меня! — простонал Севастиан. — Я знаю, я виноват, я глупец, но я не предатель… Пожалуйста! Поверь мне!

— Боже мой… — вымолвил потрясенный Кесарий, обнимая Севастиана. — Успокойся, друг. Никто тебя не обидит. Успокойся…

Севастиан отчаянно навалился на Кесария, хватая и целуя его ноги.

— Что здесь происходит? — прозвучали спокойные и неспешные слова Леэны. — Севастиан! Александр! Каллист! Финарета!

Севастиан, дико обернувшись на голос Леэны, на секунду замер, потом вскочил на ноги, закрыл лицо руками и бросился прочь.

— Держи его! — закричал Каллист, срываясь с места. — Верна! Агап! Ловите его! Понесся доносить в Никомедию!

— Если этот несчастный и побежал в Никомедию, — рассудительно сказал Кесарий, тщетно пытаясь поймать ускользающую подушку, после того как Севастиан перевернул все вверх дном на его ложе, — то он не скоро до нее доберется.

— Он в наш большой сад удрал, а дорога — в противоположной стороне, — добавила Финарета. — Бедный. Бабушка, зачем он приходил?

— Не знаю. Не успела толком расспросить, — проговорила Леэна, ловко и уверенно поправляя подушки и простыни Кесария. — Дитя мое, что у вас здесь произошло?

— Я вам сейчас расскажу, что произошло! — воскликнул, задыхаясь от праведного гнева, Каллист.

Вдвоем с Агапом они уже тащили к Леэне перепачканного землей, зеленью и гравием чтеца. Могучий Агап, собственно, вовсе не нуждался в помощи махаонида, но Каллист этого не замечал. Верна семенил рядом, то и дело всплескивая руками и приговаривая: «Да что же это? Да что же это? Ума лишился, видно?»

Юноша теперь и впрямь походил на безумца — хитон разорван, светлые прямые волосы всклокочены, грязь размазалась слезами на лице.

— А парнишка-то умом точно тронулся, — заметил Агап. — Ты, Верна, прав был. Беда-то какая.

— Отпусти его, Агап, — приказала Леэна. Севастиан упал у ее ног, Леэна подняла его, прижав его к своему белому покрывалу и вытирая им замызганное лицо несчастного.

— Как же теперь… — повторял он, — что же теперь…

— Конечно, мы тебе верим… — говорила Леэна. — Я тебя ведь с рождения знаю, Севастиан. Ты — хороший, добрый мальчик… Севастиан, ты слышал, Александр велел тебе успокоиться?

— Госпожа Леэна, послушайте же меня, наконец! Этот соглядатай… — Каллист стал, широко расставив ноги, словно на корабле в качку, посреди лужайки, — этот прихвостень Гераклеона…

Он сделал жест профессионального ритора-обвинителя в суде.

— Короче… Он знает, кто такой Кесарий! — выпалил Каллист.

Воцарилось странное молчание. Финарета открыла рот, но ничего не сказала. Вместо нее раздался строгий голос Леэны:

— Молодец. Молодец, Феоктист. Тут уж не прибавить, не убавить ни буквы.

Каллист схватился за голову, запустив пальцы в волосы, и, застонав, упал на дифрос. Тот слегка хрустнул и сломался. Вифинец кувырком полетел в клумбу, от которой, впрочем, уже мало что осталось.

— Вы не ушиблись, Каллист врач? — в тревоге вскрикнула Финарета, пока красный, как макониев цветок из венка Морфея, Каллист выбирался из фиалок. Выглядел он теперь ненамного опрятнее Севастиана.

— Пойдемте, пойдемте со мной, — быстро заговорила Финарета, уводя потомка Асклепия к пруду — умываться.

— Пойдем и мы, Севастиан, — сказала Леэна. — Умоешься, переоденешься, приведешь себя в порядок… Верна, вели Анфусе накрывать на стол здесь.

— Вы-то, молодой хозяин, как себя чувствуете? — сказал Верна Кесарию. — На вас лица нет… бледный, как смерть… а ведь на воздухе с утра! Даже щеки не порозовели. Вот что болезнь-то делает с человеком.

Кесарий молча поднял на него огромные синие глаза и ничего не сказал.

— Вот, прямо эллинский театр у нас… Табурет-то служил-служил верой-правдой пятнадцать с лишком лет — и в миг сломали… Теперь только в печь его… Эх… Все рушится, все ломается. Смоковницы пустые стоят — и чего им еще надо? Навозом обкладывали, обкапывали… Померзли в зиму, видно. Может, и хорошо, что госпоже из диаконисс расчет дали. А то все на этого Гераклеона работаем — домом заняться некогда как следует…

— Госпожу Леэна выгнали из диаконисс? — сдавленно прошептал Кесарий. — Из-за… из-за меня? Святые мученики…

— Только это секрет, — заторопился Верна. — Она велела вам не говорить. — Так что не выдавайте меня — а то она велит меня выпороть.

— Какие вы, мужчины, сплетники, — раздался звонкий голос Финареты. — А еще нас осуждаете. Я всегда подозревала, что это сам Эпиметей открыл тот злополучный ящик, а потом свалил все на бедную Пандору. И когда это бабушка приказывала тебя пороть? Она скорее меня выпорет, чем тебя, Верна.

Верна досадливо повел плечами и ничего не ответил молодой хозяйке.

— Вы не думайте там… про доносы да про всякое такое, — нагнувшись к Кесарию, доверительным шепотом продолжил управляющий Леэны. — Этот парнишка неплохой, я его с детства знаю… Хороший мальчик… помогал мне в церкви свечи зажигать, бывало. Я его еще креститься учил: «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу». Хороший мальчик был, веселый… только когда ко крещению готовиться стал, изменился. Это Пистифорова работа. А так он такой резвый, шустрый был, помню. Родители его горшечную мастерскую держали, в Никомедии-то. Зажиточными не были, но достаток был. Всегда на бедных не жалели, приносили пожертвования. А потом отец умер… как раз младший брат у Севастиана родился. А к матери посватался этот… пьяница… Ну, тогда-то он не пил… Короче, разорилась мастерская, им дом продать пришлось, в другой квартал переехать, на правый берег, в синойкию. У матери Севастиана еще ребенок родился… мальчик… а потом и девочка… а потом не стало матери. Перед смертью крестилась, да. Севастиан тогда стал целыми днями в церкви мученика Анфима пропадать, у Пистифора. Потом Пистифор его к Гераклеону послал. Он добрый мальчик был, Севастиан-то. Резвый такой, веселый, непоседливый. Когда мы полгода здесь жили, полгода в Никомедии, так они с Финаретой вместе, помню, на качелях качались.

— Он меня с них прыгать научил, — сказала Финарета, — а то я боялась. Представляете, Каллист врач?

Каллист, более-менее отмытый, с мокрыми волосами и затаенным в глазах огнем, молча стоял рядом, независимо скрестив руки на груди.

— А как-то горящую свечку в рот засунул. Хотел пламя проглотить. Еще совсем младенец был. Хорошо, я заметил, а то был бы, как Моисей пророк, косноязычный. Я за малышами тогда во время богослужения присматривал… да…

— Свечку проглотил? Похоже на него, — саркастически сказал Каллист.

— Каллист, не сердись ты на этого юношу. Садись лучше рядом со мной, в изголовье — я на тебя обопрусь! Вот, Анфуса уже ужин накрывает, — сказал, улыбаясь, Кесарий.

…Леэна вернулась вместе с вымытым и причесанным Севастианом, одетым в белоснежный хитон с золотистой каймой.

— Не бойся. Здесь все тебе верят, — сказала Леэна.

Однако в глазах Каллиста чтец отнюдь не нашел подтверждения этим словам.

— Каллист врач, — продолжила Леэна. — Я ручаюсь за этого человека. Он не предаст. Я знаю Севастиана с рождения.

Севастиан, покрасневший, стоял, явно стесняясь своей роскошной одежды.

— Садись рядом со мной, — приветливо пригласил его Кесарий. — Здесь места много — я сейчас на бок лягу… вот, садись.

Севастиан смущенный, но счастливый, сел у ног Кесария.

Анфуса раздавала скромное угощение — лепешки, маслины, козий сыр.

— Вам письмо и подарок от трибуна Диомида, Каллист врач!

Агап подал письмо вифинцу и поставил на землю искусно сплетенную корзину, полную свежих, нежных смокв самого лучшего сорта.

— Трибун Диомид… радоваться… хвала благим богам… выздоровление твоего друга и сына госпожи Леэны, дочери Леонида… в гости… буду рад… смоквы из нашего сада… — вполголоса читал Каллист.

— Анфуса, положи смоквы на блюдо! — велела Леэна. Она сидела рядом с Севастианом, на кушетке, обнимая по-матерински юношу за плечи.

— Давайте поставим их сюда! — предложила Финарета. — Каждому будет удобно взять… вот сюда — вы не против, Александр?

— Лучше не на кушетку, а ко мне на живот, — сказал Кесарий, с помощью Каллиста устраиваясь полулежа среди подушек. — Ничего, мне не тяжело — зато всем удобно. Ты любишь смоквы, Каллист? Я — так очень.

— Их надо съесть сегодня — этот сорт очень нежный, завтра в нем уже заведутся черви, — сказала Леэна.

— Каллист врач, скажите, пожалуйста, Севастиану, что вы больше на него не сердитесь, — попросила Финарета, надкусывая сочную смокву. — Севастиан, не бойся его.

— Не бойся меня, Севастиан, — хмуро сказал Каллист. — Пока ты не сделал то, о чем я тебя предупреждал.

— Опять вы за свое, Каллист врач, — вздохнула Финарета. — Он не такой.

— Я вас помню, Каллист врач, — вдруг сказал, потирая ладонью горло, Севастиан. — Вы с пресвитером Пистифором спорили…

— Да? — холодно переспросил Каллист.

— Вы — никеец? — спросил осмелевший Севастиан и тотчас зарделся, испугавшись собственной смелости.

— Я — эллин, — резко ответил Каллист. — Я никакого отношения к христианам не имею.

— Он — последователь божествен… ну, философа Плотина, знаешь такого, Севастиан? Который у себя дома чужих сирот собирал и воспитывал? — затараторила Финарета.

— Он — мой друг, Севастиан, — сказал Кесарий, мягко улыбаясь и обнимая Каллиста.

Севастиан переводил растерянный взгляд с Кесария на Каллиста и обратно.

— Бабушка, посмотри, Александр и Каллист так похожи на Диоскуров! — вдруг захлопала в ладоши Финарета.

— Немного есть, — усмехнулась дочь Леонида.

— Лучше сказать — на Давида и Ионафана, — поправил Верна, беря прозрачную от спелости смокву с блюда на груди Кесария.

Они ужинали и разговаривали, пока солнце не начало клониться к закату.

— Мне пора, — неожиданно сказал Севастиан.

— Я думала, ты останешься у нас ночевать, — удивилась Леэна.

— Нет, госпожа Леэна, я не могу… братья голодные… я не был еще сегодня дома…

— Агап! Поедешь сегодня с Севастианом в город, заночуешь на постоялом дворе, завтра сделаешь покупки, как обычно, — велела дочь Леонида. — Анфуса, собери ему в дорогу… и вина дай, недорогого… Отчим ведь с вами живет?

— С нами, — проговорил Севастиан, кусая губы.

+++

— Как же вы теперь, госпожа Леэна? Что же теперь делать? — говорил Севастиан, когда Леэна вышла провожать повозку.

— Дитя мое, такое часто случается. Приходи к нам, когда найдешь время. Я буду рада.

— Простите меня, госпожа Леэна… — неожиданно упал перед ней юноша на колени, — я глупец, я оскорбил вас…

— Перестань, — подняла его спартанка. — Мы уже довольно поговорили об этом. Считай, что ничего не было. Забирайся в повозку и с Богом поезжайте.

…Когда Леэна вернулась в садик, Финарета и Анфуса осторожно убирали остатки трапезы.

— Он спит, — прошептала девушка. — Он уснул.

— Это для него был тяжелый день, — кивнула Леэна. — Жаль, что я уже отправила Агапа… Позови Прокла, Верна. Пусть он поможет перенести Александра на веранду.

— Не надо никого звать, — быстро сказал Каллист. — Я и с одним Верной справлюсь.

Кесарий дышал ровно и глубоко, лежа навзничь на спине, слегка запрокинув голову, отчего его щеки казались еще более запавшими. Когда его поднимали и перекладывали на носилки, он не проснулся, только правая рука его бессильно соскользнула с льняной простыни, задев головки закрывшихся к ночи фиалок.

Они перенесли его на веранду и уложили на кровать. Леэна укрыла его шерстяным одеялом.

— Ночью холодно, — сказала она. — Верна, приготовь Каллисту спальню.

Она влила масла в светильник, выбила кресалом искру, зажигая фитиль.

— Христе, Свет радости, Свет славы святого, бессмертного Отца Небесного, мы поем тебя, достигнув захода солнца… — проговорила она, медленно изображая на себе крест.

Кесарий что-то пробормотал во сне.

— Спи, дитя мое, спи, — склонилась она над ним, крестя осторожно, чтобы не разбудить. — Спи, младший сын Нонны.

И она поцеловала его в грудь — рядом с серебряной рыбкой-ихтюсом.

+++

— Бурное море, хорошо, что мы вчетвером на веслах, — сказал Лаврений. Пантолеон молчал и греб, закусив губу. Константин сидел на корме, завернувшись в плащ. Над морем едва-едва начала подниматься полная луна.

— Кажется, нас не заметили, — выдохнул Пантолеон, опуская весла. Глаза у него были усталые.

— Вас укачало, барин, — сочувственно шепнул Вассой.

— Ничего. Когда на веслах, меньше укачивает.

Лодка пристала к берегу.

Константин выпрыгнул из лодки первым и долго шел к берегу по мелководью, в воде по щиколотку. Потом стал лицом к морю, ожидая, когда подойдет Пантолеон. Они обнялись на прощанье. Рядом стояли пресвитер Эрмолай, Эрмипп и Эрмократ.

— Вот эти люди проводят тебя дальше, вдоль побережья, и отвезут в Перинф, Коста, — промолвил Пантолеон. Его глаза затуманились слезами. — Прощай!

— Я стану императором и сделаю тебя кесарем, — шепнул Константин. — Это мое слово. Запомни это!

— Христос да сохранит тебя, да привезет живым на Оловянные Острова! — воскликнул Пантолеон. — Прощай!

И он прыгнул в лодку к Лаврентию, Вассою и Провиану, хватая весла.

Луна уже поднялась над морем.