Каллист и Фессал стояли в порту перед большим торговым кораблем, отбывающим на Лемнос. Рядом уже отчаливал другой корабль, еще больше и богаче, с египетском оком Гора и названием «Исида Эвплия». С его палубы весело махали Филагрий и Посидоний, что-то крича. Ветер относил их голоса в море, смешивая их с криками чаек.

Каллист вздохнул. Ему захотелось отправиться в плаванье — вместе с Фессалом… или Кесарием.

— Я буду скучать по вам, Каллист врач, — сказал Фессал, вытирая слезы.

— Скоро увидимся, Фессалион, — ответил Каллист. — Пиши, как приедешь. Сейчас почта хорошо работает, спасибо императору Юлиану.

— Бедный Кесарий врач… — проговорил Фессал. — Он так устал, готовясь к своему докладу в сенате.

— Ну, все прошло просто превосходно, — весело заметил Каллист. — Юлиан не только подписал наш доклад… то есть, я имел в виду, доклад Кесария, но и был чрезвычайно любезен в беседе. Это все, что Кесарий мне успел рассказать.

— Жаль, что я не смог попрощаться с Кесарием врачом, — вздохнул Фессал. — Я его спросить хотел… Вот, Аретей пишет…

Он достал из-за пазухи табличку и зачитал, запинаясь:

— При синкопах следует, чтобы врач мог их предугадать; ибо, если ты предугадаешь их наступление и окружающие будут на твоей стороне, ты сможешь предотвратить их появление. Когда же синкопа случается, пациент не может ее избежать, ибо, как я сказал ранее, синкопа есть расторжение природы, а природа расторгнутая не может быть восстановлена[219].

Он посмотрел на Каллиста с надеждой.

— Христиане же говорят, что Иисус снова восстановил природу? — умоляюще спросил он. — Может быть, Архедамия…

Он не закончил. Каллист обнял его и ничего не сказал. Фессал вытер слезы и проговорил:

— Мне кажется, Кесарий врач очень устает. Не заболел бы он…

— Он теперь не меньше суток проспит, бедняга, — заметил Каллист. — Даже в баню вечером не пошел.

— Когда он из носилок вышел, вернувшись из сената, его шатало… Он переутомляется очень, правда, Каллист врач? — сочувственно сказал юноша.

— Чрезмерно переутомляется, я бы сказал… Я поговорю с ним. Но, Фессал, тебе пора — а то твой сундук уплывет на Лемнос без тебя.

Каллист еще обнял на прощание своего подопечного и следил взглядом, как нескладный и долговязый Фессал поднимается на корабль. Потом корабль отчалил вслед кораблю, увезшему братьев, а Фессал долго махал Каллисту с палубы, стоя у белоснежного, полного весеннего ветра паруса.

+++

Кесарий проснулся и, сев на постели, позвал:

— Трофим!

— Да, хозяин! Изволите еды вам принести?

— Еды? — задумчиво проговорил Кесарий. — Нет… Принеси воды — пить очень хочется. Полдень уже минул?

— Да, хозяин, уже далеко за полдень, — отвечал Трофим, сочувственно глядя на него и подавая кубок с водой. — Желаете ванну принять?

— Каллист в иатрейоне? — спросил Кесарий.

— Каллист врач в порт уехал, провожал молодых врачей, в Александрию и на Лемнос.

— Святые мученики… Что же он меня не разбудил! — воскликнул Кесарий.

— Не хотели они вас будить, очень жаль им было вас беспокоить. Вы же из сената вчера еле живой вернулись!

— Да, устал, конечно, но я очень доволен… хотел их поблагодарить, рассказать… а проспал до обеда, — раздраженно проговорил Кесарий. — Письма есть?

— Три письма всего, — ответил Трофим, подавая их хозяину.

— От Григи! — воскликнул он радостно и менее радостно продолжил: — Так, а это от папаши… а вот это — от Митродора…

Кесарий быстро разломил печать на письме Григория и начал читать, все более и более удивленным тоном:

— «…и что еще скажу? Зачем похоронил ты себя еще живым, отказавшись от Христа? Зачем заставил мать твою плакать о тебе, как Рахиль о чадах своих, злочестивым царем убиенных? Зачем уязвил сердце мое неисцельной раной? Зачем предал наш братский союз во Христе? Зачем заставил меня писать надгробные речи тебе, еще живому?»

— Грига, ты с ума сошел, — пробормотал Кесарий и распечатал письмо отца.

— «Нечестивейший из сыновей, Авессалому поревновавший в оскорблении отца…», — зачитал он из второго письма. — Так, здесь все понятно, — быстро сказал Кесарий и отшвырнул письмо в угол. Со вздохом он вскрыл третье письмо, от Митродора, и стал пробегать его расширяющимися от удивления глазами.

— Барин, вам вина не подать? — испуганно спросил Трофим. — Вы что-то побледнели совсем.

Кесарий со стоном обхватил голову руками и закрыл глаза.

— Святые мученики… — повторял он. — Святые мученики…

— Господин Митродор прибыли, — осторожно сообщил вошедший на цыпочках Гликерий.

Кесарий вскочил на ноги, быстро, без помощи Трофима, надел хитон и бросился встречать гостя.

Митродор, улыбающийся и довольный, стоял на покрытой персидским ковром мраморной лестнице, любуясь статуями нимф.

— Радуйся, о Кесарий! — воскликнул он. — Не знал, что ты так поздно встаешь!

— Знаешь, Митродор, — нежно проговорил Кесарий, все еще стискивая в руке третье письмо, — знаешь, друг мой возлюбленный, что за сон я видел сегодня ночью?

— Что за сон? — оживился Митродор, разворачиваясь к нему всей своей огромной тушей, обмотанной в лиловый гиматий.

— Мне явился Асклепий, Митродор! — воскликнул Кесарий. — И он велел мне передать тебе, чтобы ты не делал ставки на ипподроме, иначе сурово поплатишься!

— Ох, — погрустнел Митродор, — что же ты с таким опозданием мне это говоришь… У меня такое горе… я Лампадион твою проиграл Филогору…

— А еще он сказал мне, Митродор… — перешел на шепот Кесарий, будто ему сдавили горло, — он сказал мне, что хочет научить меня одному приему в панкратионе…

И он ударил Митродора левым локтем в челюсть. Раздался легкий хруст, и секретарь по диспутам осел на ковер рядом со статуей Судьбы-Тюхе.

— Хо-ро-шо… — пробормотал он. — Не слышал о таком. Но… я думал, ты предупредишь… прежде чем показывать!

Кесарий, уперев кулаки в бока, возвышался над ним.

— Не слышал? Еще бы! Это бесподобный, божественный прием, который Асклепий в прошлом показал только Эгестрату из Коринфа, двадцатисемикратному олимпионику! И знаешь, что еще сказал Асклепий Мегалос?

— Что? — опасливо спросил Митродор, вставая.

— Велел упражняться на тебе!

На этот раз Митродор упал в объятия танцующих нимф.

— Эй, ты что?! Ты что?! — завопил он, не на шутку испугавшись.

— У тебя же головные боли были? Жаловался мне? Ну вот, Пэан сказал, что так они быстрее пройдут. Почитай у книдцев! Они в полном согласии с этим![220]

Кесарий нехорошо засмеялся, его белые зубы блеснули в полумраке.

— Послушай, но сейчас не время лечить головные боли…

— А мне кажется, самое время! А еще… еще он продиктовал мне речь, сплошь сапфической строфой! Я ее произнесу перед императором! Завтра! Как хорошо, что ты мне предоставил такую возможность! Такая приятная неожиданность! Ты воистину угадал желания моего сердца!

— Ну… мы же друзья, как-никак, — покраснев от смущения, скромно ответил Митродор. — Я ведь эти списки составляю. Уже на месяц вперед все забито. Знаешь, какие мне подарки приносят, чтобы я поближе вписал? Должностей ведь в государстве не апейрон![221]

Он захихикал.

— Так я тебе должен что-нибудь? — участливо спросил Кесарий, разминая пальцы.

— Нет-нет! Что ты! Это дар дружбы! — воскликнул Митродор и добавил заговорщицки: — Ты знаешь, оказывается, Орибасий тебя не любит, козни всякие строит. Вот я и решил, чтобы твои позиции при дворе утвердить, записать тебя на этот диспут. Как пить дать, Юлиан сделает тебя придворным архиатром, и тогда вы уже на равных будете с этим пергамским зазнайкой.

Кесарий молча смотрел на троюродного брата.

— И вот еще что, — продолжал Митродор. — Император, несомненно, тебя наградит, и мы выкупим Лампадион, а я еще и дам залог для храма Исиды, куда она хочет поступить в младшие жрицы. Здорово я придумал? Филогор против нас двоих не устоит, а, если что, ты императора подключить сможешь! Так что за речь там сапфической строфой?

— О тебе, мой друг Митродор, о тебе — ходатайство к императору. Он будет не в силах противиться Асклепиеву красноречию, уверяю!

— Ты будешь просить, чтобы мне отдали поместье на левом берегу Сангариса? Рядом со строящимся асклепейоном? Как ты великодушен!

— Ну, об этом-то ты попросишь сам! — вкрадчиво сказал Кесарий. — А я, — он повысил голос до крика, — а я постараюсь убедить августа Юлиана, чтобы он поставил тебя главой придворных евнухов! И все хирургию я беру на себя!..

— Ты что, ты что, ты что!.. — Митродор выкарабкался из объятий нимф и бросился за Кесарием вверх по лестнице, но оступился, зацепил ковер и стремительно покатился вниз по мраморным ступеням.

Кесарий ворвался в свою комнату, сшиб зеркало, опрокинул умывальник и упал с размаху на ложе.

— Привет, — осторожно раздался над ним голос Каллиста. — Это ты Митродора с лестницы спустил?

— Ты слышал… все это? — едва переводя дыхание, ответил тот.

— Что случилось? Опять купаемся в Сангарии?

Кесарий сел. На его лице были красные пятна, угол рта дергался в судороге.

— Что с тобой? — испугался Каллист и схватил его за руку.

— Скажи рабам, пусть срочно собирают твои вещи и везут на постоялый двор. Завтра ты можешь лишиться всего, что оставил у меня дома. И сам ночуй сегодня там же.

— Что случилось?

— Что ты мой пульс ищешь? — вырвал свою руку Кесарий.

— Тебе плохо!

— Плохо будет тебе завтра после указа императора о моей казни!

— С ума сошел?! Дай-ка пульс проверю…

Кесарий, выдохнувшись, откинулся на спинку ложа.

— Этот… — тут Кесарий произнес какое-то каппадокийское слово, — Митродор, оказывается, внес меня в списки для публичного диспута с императором. На завтра. По дружбе. А то запись уже на два месяца вперед.

— Зачем?! — нахмурился Каллист. — Ты же не хотел!

— А кто меня спросил?

— Попроси вычеркнуть!

— Уже поздно. Все подписано императором. Завтра я буду дискутировать.

— Ну и поддайся. Не показывай себя слишком умным.

— «Поддайся!» — передразнил его Кесарий, швырнув плащ в дальний угол. — Ты совсем, что ли, не видишь, что происходит при дворе?! Ты что, не понимаешь? Это не про Асклепиада с Гиппократом диспут! «Поддайся!»

— А про что? — изумился Каллист.

— Как про что?! Как про что?! — вскочил Кесарий. — Все про то же! Император-философ милостиво разубеждает подданных в их христианских заблуждениях. Они, не в силах противостоять его разуму и дару слова, признают себя побежденными и сразу же получают высокие государственные посты! Диспут с императором о христианской и эллинской мудрости! Вот во что меня втянул этот… этот… Митродор!

Каллист в безмолвии смотрел на него.

— Он что, не знал? — тихо спросил он, наконец.

— Он же — непроходимый дурак! А может, как и мой папаша, считает, что я Христа променяю на высокие должности при дворе Юлиана….

Он обхватил голову руками и снова сел.

— Вели рабам собирать свои вещи, Каллист… Завтра будет диспут, будет указ… Как ты понимаешь, я не собираюсь признавать себя побежденным. Приходи прощаться… Впрочем, нет. Завтра даже не показывайся рядом со мной. Не надо. Простимся сегодня.

— Ты что?! Ты что?! — воскликнул Каллист, не находя слов.

— А что? Ты не понимаешь, что произойдет?.. — и произнес растерянно: — Господи, а я не крещен…

— Знаешь, Кесарий — я никуда не уйду, — твердо сказал Каллист.

— Ну и глупо! — опять с жаром заговорил Кесарий. — И так в немилость попадешь за нашу дружбу… Иди! Слышишь, иди! Я слишком тебя люблю, чтобы приносить тебе неприятности.

— А я слишком люблю тебя, чтобы оставлять! — Каллист пнул ногой медное зеркало на полу, и оно с грохотом отъехало через всю комнату к плащу. — Понял? Никуда я не пойду! Или ты только христиан за людей считаешь? Или раз я язычник, то, по-твоему — свинья последняя?!

— Не ори так, — уже тише сказал Кесарий. — Тогда дай распоряжение рабам насчет книг. Все мои книги, какие тебе нужны, бери. Мне не понадобятся больше…

— Да с чего ты решил, что тебя казнят?!

— А что ты думаешь? Наградят?

— Знаешь, что? — Каллист встал во весь рост. — Мне кажется… — ты не обижайся — но мне кажется, вы, христиане… даже самые лучшие… вроде тебя… Одним словом, вы любите мучениками становиться. Даже если повода нет.

— Повода нет?!

— Неужели Юлиан прикажет тебя казнить? Он же сказал, что против жестокостей и варварства!

— Ну, это он так… до диспута.

— Во-первых, надо подумать, как ты будешь спорить. Тяни время. Проси у него месяц подумать…

— Да-да. Месяц подумать! Будто я через месяц изменю свое мнение.

— Не изменишь, но там будет видно.

— Нет, Каллист. Раз так случилось, я должен вести себя достойно. Я не стремился к мартирии — ты знаешь. Но раз для меня время мартирии наступило — я не должен бежать. Это трусость. Это… Это неправильно! Христос говорил, что день Его придет неожиданно, и он пришел, этот день.

Кесарий поднялся и распахнул окно. Воздух из полей нес аромат весенних цветов.

— Говорят, что все случится в самом конце… когда мир будет поглощен огнем. Это, наверное, так, но для каждого человека есть свой День Господень — великий и страшный, когда он должен принимать главное решение своей жизни… И этот день решает все. Это — мой эсхатон, последнее время… Все будет идти на земле своим чередом, а здесь — он показал внутрь груди — здесь совершится моя мартирия… или не совершится.

Каллист обнял его за плечи.

— В таком случае, сегодня тебе надо оставить как можно больше времени для молитвы.

— Не выйдет… надо оформить рабам вольные… и еще куча дел… О, если бы еще хоть один день!

— Рабам я все оформлю, ты потом подпишешь. Вещи соберу. Если тебя отправят не на плаху, а в ссылку, вещи пригодятся.

— У меня рабы все государственные, собственные только Трофим и Гликерий… Книги мои забери себе, остальное продашь и деньги раздашь, ну, кому нужно — ты понимаешь, — кивнул деловито Кесарий, как будто давал поручения перед отъездом.

— Хорошо.

— Ну, тогда иди…

Каллист послушно двинулся к выходу.

— Нет, постой… — Кесарий сделал движение к нему, но снова повторил: — Нет, иди… — голос его дрогнул: — Придешь потом?

— О, Кесарий!

Они обнялись.

— Теперь иди, — твердо сказал Кесарий.

И отвернулся к окну, вытирая глаза.

…Каллист ушел, а Кесарий все еще стоял так, у окна.

— Трофим, — наконец, негромко произнес он.

— Да, хозяин, — ответил с готовностью раб.

— Триклиний накрыт?

— Да. Изволите отобедать? — с готовностью спросил Трофим.

— Пойдем со мной, Трофим, — сказал Кесарий.

Они вошли в триклиний, и Трофим уже хотел подать Кесарию чашу с вином, но тот сказал:

— Нет. Сначала возляжем[222]. Сегодня ты станешь свободным человеком, Трофим.

Трофим замер на месте, словно статуя, но Кесарий слегка подтолкнул его к ложу, и тот осторожно опустился на него.

— Смелее, — подбодрил его Кесарий. — Вот чаша — выпей.

— Вы, то есть… вино мне подаете… хозяин, родной мой… — заплакал Трофим.

— Пей, — сказал Кесарий ласково. — Пей.

И они выпили вина, заели свежими лепешками и маслинами.

— Я не так хотел тебя освободить, — задумчиво и печально сказал Кесарий. — Не за такой скудной трапезой и не впопыхах. А это тебе деньги — лавку откроешь свою рыбную. Должно хватить.

— Хозяин… — схватил Трофим его руку, целуя. — Хозяин… Да благословит вас благой Сотер!

— И тебя, мой Трофим, — ответил Кесарий. — А ты, Гликерий, что смотришь? Тоже на свободу пойдешь… скоро Каллист врач придет, принесет твою вольную.

Трофим беспокойно посмотрел на Кесария.

— Куда вы уезжаете, хозяин? Я с вами поеду.

— Ты не сможешь, Трофимушка. И не надо тебе, — ответил Кесарий, вставая. Отозвав Трофима в сторону, он шепнул ему, вручив еще один кошель: — Передай эти деньги Лампадион.

Трофим понимающе кивнул.

— А теперь не беспокойте меня, — сказал Кесарий, — я пойду в свою комнату молиться.

Он не сразу пошел в свою комнату. Пересек двор и вошел в конюшню. Буцефал поприветствовал Кесария радостным тихим ржанием. Каппадокиец прижался лбом к мягкой шкуре коня, обнял его за шею, погладил.

— Прощай, Буцефал, — прошептал он. — Мы больше с тобой вместе никуда не поскачем…

Он резко повернулся и ушел, оставив коня удивленно и печально смотреть себе вслед.

…Каллист нашел друга уснувшим на полу — уже была почти полночь, звезды сияли, заглядывая через окна.

— Кесарий, Кесарий, — проговорил он, опускаясь рядом с ним и поднимая с пола свиток. В мерцающем свете лампады он прочел: