Этот долгий вечер не закончился и с полночью — Кесарий с матерью и Эммелией сидели на веранде. Снаружи доносились веселые голоса Феозвы и Келено: «Как темно!» — «Мне страшно, сестрица!» — «Чьи там глаза в кустах?» и возгласы Риры: «Василий, посвети!»

Кесарий только теперь позволил себе улыбнуться.

— Ты видишь, какая у нас в семье гражданская война, — покачала головой Эммелия, продолжая разговор.

— Это вполне естественно, — успокаивающе ответил Кесарий. — Это пройдет.

— Василий убьет себя! — сказала Эммелия, возвращаясь к теме, которая, по-видимому, уже неоднократно обсуждалась сегодня на веранде. — Для того ли он учился в Афинах, чтобы день и ночь заниматься церковной политикой? С его-то здоровьем? И втягивает Григу, тоже больного… Почему у твоего брата нет твоей твердости, о Кесарий!

— Александр пошел в своего отца, а Грига — в деда, в моего отца, — сказала Нонна с покорностью своей доле.

— Нет, мама, мы с отцом не схожи, — категорически заявил Кесарий с неожиданным жаром.

Женщины понимающе переглянулись.

— Отчего ты не сказал мне о том, что стал военным архиатром? — попыталась продолжить Нонна, а Мирьям сокрушенно покачала головой.

— Не будем об этом, мама. Лучше поговорим о Григе. Как жаль, что отец утащил его в эти, как их там… Сасимы. Приедет, я уверен, совсем расхворавшийся, испортив желудок грубой пищей дешевого постоялого двора!

Нонна вздохнула — она была согласна.

— Я напишу, какие отвары и припарки ему следует использовать, — добавил Кесарий. — Скорее всего, он сляжет и не сможет приехать ко мне в легион, так что мы теперь долго не увидимся.

— Святые мученики… в легион… — Нонна заломила руки.

— Мама, у нас еще не было ни одного сражения. Более того, я думаю, что их и не будет — Констанций и Юлиан договорятся.

— Я уверена! — с наигранным оптимизмом сказала Эммелия, беря Нонну за руку. — Да, Кесарий, я до сих пор тебе благодарна за то, что ты тогда со мной поехал в Понт! Нонна, твой младший сын спас наших непутевых детей. Я как вспомню эту садовую тележку…

— Привет, мама и тетя Нонна! — сказал Рира, появляясь из тьмы июльской ночи и залезая через ограду на веранду. — Кесарий, расскажи-ка мне про садовую тележку. Эта темная и запутанная история тщательно скрывается Василием, и я никогда не слышал ее целиком.

— Как я тебе благодарна, Кесарион, что ты тогда со мной поехал! Я бы не справилась с ними двумя… как вспомню, сердце кровью обливается. Ладно, мой-то — он упрямый, как осел, но твой Грига… как Василий мог заставить его тащить эту тележку? Своего лучшего друга? И это — после восьми лет в Афинах? Стать огородниками и золотарями?

— А с чем тележка была? — живо заинтересовался Рира.

— С навозом, — прервал молчание младший брат Григория. — Тащит, бедный, из сил выбивается, на лице улыбка — я сначала думал, это оттого, что он нас заметил, а, оказывается — нет, ему просто нравилось, что Василий придумал тачки возить на себе, а не на ослах, — тут Кесарий вздохнул. — Это, оказывается, великая аскеза и философия.

— Это очень по-философски, — подтвердил Рира, выковыривая имбирную начинку из лепешки.

— И тут он замечает нас — улыбка исчезает, на лице страх, — продолжил Кесарий. — Понял, что счастливые деньки позади, и его увезут в родной дом, где уж навоз-то не повозишь всласть. Василий ничего и никого, кроме себя, как обычно, не замечает и упорно везет свою тележку, обгоняет Григория, задевает его тележку — и она опрокидывается. Прямо на Григория.

— Фу-фу-фу! — скривился ритор. — Что за навоз-то был? Коровий? Человечий?

— Перестань, Рира! — слегка ударила его по руке мать.

— Конский.

— Ах, Кесарион, ты рассказываешь — а у меня сердце щемит… Как вспомню! Бедный Григорий! — сказала Эммелия.

— Еле отмыли. Одежду сжечь пришлось. Он на меня дулся неделю. Мы еще желудок ему лечили. Они там постились и зерна недоваренные ели. Через день. Хорошо, папаша вмешался и прикрикнул на него, чтоб он лечился, а то он не желал.

— Да, и меня не слушал, — печально сказала Нонна. — Ожидал смерти или чудесного исцеления.

— А Василий сам решил лечиться, — заметил Рира. — Мне не стал доверять, хотя я бы его лучше всех вылечил и денег бы не взял. Пригласил известного в наших местах врача-еврея.

— Нафана? Он такой обходительный, приятный. Они и теперь дружат, — сказала Эммелия.

— Да уж, сдружились, — буркнул Рира. — Не разлей вода друзья стали. Высмеивают вдвоем мой иатрейон и мое знание медицины.

— Так у тебя остался иатрейон, который мы устроили? — обрадовался Кесарий. — Что же ты молчал!

— Да, я понемногу веду прием больных, — с важностью ответил Рира.

— Если бы ты знал, Кесарий, сколько денег потрачено на этот никчемный иатрейон, в котором Рира иногда ставит поселянам кровососные банки! — вздохнула Эммелия.

— У меня самые лучшие инструменты! Даже ложка Диокла есть, вот Нафан мне и завидует, — заявил Рира.

— Зачем тебе ложка Диокла? — расхохотался Кесарий. — Кому ты тут стрелы из ран извлекаешь?

— У меня в иатрейоне все оснащено по-александрийски, — гордо сказал Рира.

— Жаль, Рира, что руки у тебя растут не оттуда… не из Александрии, — в сердцах вымолвила Эммелия.

— Почему же, — пришла на помощь Рире Нонна. — Григорий очень хорошо вскрыл нарыв на пальце нашему управляющему Феотиму и поставил ему клизму с огуречным соком. У Феотима сразу все прошло.

— Феотима можешь лечить сколько угодно, Рира, я полностью поддерживаю, — сказал Кесарий.

— Я и отцу твоему особый коллирий для глаз составил, — с гордостью промолвил ритор.

— Мне так совестно перед тобой, Нонна. Но я никак уже не могу влиять на Василия, — перебила сына Эммелия, продолжая прерванный разговор.

— Как и я на Григория, — с покорностью судьбе сказала Нонна.

— Но уже то хорошо, что они прекратили эти самоистязания в Понте! — с деланной веселостью попыталась подбодрить подругу Эммелия.

— Тетя Эммелия права, — отозвался Кесарий.

— Василий из-за Макрины в затвор ушел, — заявил Рира.

— Ты что, Григорий?! — немного опешив, проговорила вдова.

— А помните, как Василий из Афин вернулся? — начал оживленно Рира. — Он приехал из Афин, стал хвастаться. Ну, ты же, Кесарий, его хорошо знаешь — он с нами как кесарь с челядью разговаривает! И тут Макрина выходит из таблина. Она там сидела, хозяйственные книги разбирала. Он — к ней. Она ему что-то сказал, мы не расслышали. Они в сад ушли, потом пришли, заперлись в экусе, потом он вылетел — весь красный, как из бани, злой, как Аполлон, когда у него коров Гермес украл, пронесся мимо меня Фаэтоном эдаким и засел у себя в кабинете.

— Григорию письмо писать, — уверенно добавил Кесарий.

— Ну да. И потом они рванули в свой Понт. Потом мать с твоей помощью их оттуда и вызволяла. Жаль, я не видел.

— Это не из-за Феклы! — твердо сказала Эммелия, не замечая, что называет дочь старым, почти подзапретным теперь именем. — Бедная девочка… мы здесь за столом, а она в дороге… она всегда в пути… Одна-одинешенька, только Петр с ней.

Тут взгляд ее встретился со строгим взглядом Нонны, и Эммелия умолкла, потом тяжело, прерывисто вздохнула.

— Рира, ты ходил на гладиаторские бои? — неожиданно сменив тему, спросила она. — Я так и знала!

— Как вы догадались, тетя Эммелия? — удивился Кесарий, гладя Уранию, лежащую около его ног.

— Предатель! — прошипел ему в ухо Рира.

— Какой ужас, Кесарий! И ты ему позволил! — заволновалась Нонна. — Так ты тоже, наверное, ходил! — в ужасе схватилась она за голову. — Ты, несомненно, решил стать эллином!

Мирьям осуждающе покачала головой.

— Эти твои безумные выкрики за столом, Рира! «Югула! Митте! Хок хабет!» — сурово произнесла Эммелия. — Так кричат на боях!

— Откуда ты все это знаешь, Эммелия? — с удивлением спросила Нонна.

— Да, мама, откуда? — перешел в наступление Рира.

Эммелия густо покраснела, но ответила непреклонным тоном:

— Ваш отец водил меня на эти бои в Неокесарии, чтобы я познала всю суетность эллинских развлечений!

— Совершенно справедливо поступал ваш супруг! — подхватил Кесарий. — Я тоже, по примеру Василия-ритора, водил Риру на гладиаторские бои в Новом Риме, чтобы он понял, насколько все это суетно. А потом он мне помогал оперировать раненых гладиаторов, и навсегда утратил вкус к этим эллинским зрелищам.

— А Каллистион тоже с вами ходил? — спросила Нонна.

— Нет, он дома сидел, книжки читал, — ответил Рира, прежде, чем Кесарий успел ткнуть его локтем в бок.

— Прекрасный юноша! — вздохнула Нонна. — Хотя он и эллин, но ведет себя лучше некоторых… из христианских семей!

— Каллист на ипподром ходит, он за «зеленых» на скачках болеет, — заметил Рира. — А на ипподроме возницы разбиваются чаще, чем на арене гладиаторов убивают.

Крепость вдохнула коням и ему торжество даровала[163], — продекламировал он басом.

— Не может быть! — всплеснула руками Нонна, не обратив внимание на упоминание Афины.

— Конечно, тетя Нонна, — оживился Рира. — Знаете, как дорого гладиатора обучить? И кто станет его заставлять насмерть биться? Это же сплошной убыток! Народу что нужно? Кровища! Вот они и ранят друг друга, чтобы кровь хлестала. Неопасно. Некоторые даже мешочки из бычьей крови под одежду зашивают.

— А правда, что Юлиан бычьей кровью на мистериях Митры с себя крещение смыл? — вдруг в большом волнении спросила молчаливая Мирьям.

— Говорят, что так, мамушка Мирьям, — ответил Кесарий. — Вот когда мы с Рирой оперировали гладиаторов…

— Ты оперировал гладиаторов, Рира? — с восторгом спросила Келено. Никто не заметил, что она уже давно сидит с ними на веранде.

— Дитя мое, ты здесь? — спросила Эммелия. — Как ты себя чувствуешь? Садись рядом со мною. Тебе надо бы беречь себя, ложиться спать вовремя.

— Крат не верил мне, что я могу совершать хирургию, — тем временем рассказывал Рира. — Говорил, что хирург должен быть крепким и широкоплечим, а я на Эона эллинского похож.

— Лучше говорить — на ангела, — поправила Нонна. — Ах, когда ты, Григорий, был чтецом, вид у тебя был просто ангельский. Мы все тобою любовались!

— Кстати, сирийцы говорят, что ангелы являются не в виде юношей, как мы привыкли представлять, а в виде старцев, — заметил Кесарий. — Например, архангел Гавриил во время Благовещения явился Деве Марии как старец, чтобы не смутить ее.

— Это правда! — горячо подтвердила Мирьям.

— Надо же, — удивился Рира.

— Это очень благочестиво подмечено! — неожиданно горячо поддержала сириянку Эммелия. — Конечно, юная дева обычно смущается, если с ней заговаривает юноша, и прячется под покрывалом, или даже убегает в дом… А старенький дедушка вызывает уважение и способствует благочестивой беседе… Кстати, где Феозва? — вдруг строго спросила Эммелия.

— Она с Саломом… то есть с сирийцами… — замялась Келено.

— Как — с сирийцами? — загремела Эммелия. — Рира! Почему ты не следишь за сестрой?

— За ней Крат должен следить и Василий, — ответил Рира.

— Так она с Василием, не волнуйтесь, тетя Эммелия. Я хотела сказать, что Салом переводчик у Василия, и они сидят с сирийцами, — проговорила Келено.

— А где Крат? — продолжила Эммелия допрос несчастной невестки.

— Он… он в церковь пошел помолиться… вместе с Хрисафом…

— Пойдем и мы, дочь моя, помолимся! Рира, немедленно приведи Феозву сюда! Время вечерней молитвы!

— Уж скорее тогда, полуночной, — проговорила Нонна. — Феосевия очень на Макрину похожа, умная девочка… бойкая….

— Келенион, не скучай, я скоро вернусь, и мы тоже пойдем молиться! Только Феозву разыщу! — сказал Рира. — Кесарий, пошли, посмотрим, как Василий среди сирийцев сидит! Он с ними в баню ходил, так что, все-таки, есть от их прихода польза. А Салом там за переводчика, очень уважаемый человек среди сирийцев! Они его уже зовут «мар Абсалом», сам слышал!

Говоря это, Рира вытащил Кесария наружу.

Они с архиатром Нового Рима пошли по ночному саду, напоенному ароматами магнолий. Издалека было слышно пение на странный, непохожий на эллинский лад — пели сирийцы.

— Спасибо, что выручил меня с письмом, — шепотом проговорил Рира. — А гладиаторов я тебе простил, не беспокойся. «Со мной так часто в миги последние, Кесарий, первый среди друзей моих…»!

— Зачем ты подложное письмо написал от моего имени Василию, что я в епископы хочу? А, вомолох? — спросил Кесарий. — Жаль, что мы тебя не бросили в пруд, жаль.

— Поживешь с ним, — Рира кивнул во тьму сада, где среди сирийцев сидел его старший брат, — так и не одно подложное письмо с тоски напишешь… поскорее бы Макрина возвращалась! — вздохнул ритор.

— Она в Армении?

— Да, по делам… в имении нашем. Собирает кесарский налог. Петра с собой взяла. Воспитывает.

— Мне, как и тете Эммелии, весьма любопытно, почему именно Макрина, а не вы с Кратом собираете налог? — вдруг спросил Кесарий. Рира испугался его неожиданно строгого тона и ответил, как школьник учителю:

— Она сама отказалась от моей помощи! Я предлагал! Честно!

Кесарий вздохнул.

— Я бы тоже отказался от твоей помощи. Честно. Напишешь от моего имени еще одно такое письмо, где я соглашаюсь быть епископом Нисским, пеняй на себя!

— Горы, падите на меня! — воздел руки Рира. — Посмотри-ка, — вдруг повеселев, показал он в темноту, — а Василий наш в обнимку с мар Йоханнаном сидит! Вернее, это Йоханнан его обнимает.

— Ну, после бани это не так уж страшно, — заметил Кесарий. — Хочешь к ним пойти?

— Нет уж, хватит на сегодня. А вон и твой Салом рядышком сидит, переводит! И Феозва рядом с ним, уже по-сирийски лопочет! Эх, хорошо им там всем, даже зависть берет! Жаль, что я сирийского не знаю, — с некоторым разочарованием проговорил Рира. — А ты так здорово по-сирийски болтаешь — как у тебя только язык цел остается?

— Брось ты, Рира, глупости говорить! — слегка раздраженно ответил Кесарий. — Почему это у меня должно что-то произойти с языком?

— А ты ведь и латинский хорошо знаешь, да? — с плохо скрываемым восхищением спросил ритор. — У меня он всегда плохо шел, но я стараюсь.

— Да, уделяй ему больше времени, раз ты выступаешь в судах. В делах государственных без него — никуда. Все законы и судопроизводство в империи — на нем.

— Да уж знаю… потому и учу… но как-то не дается он мне, — вздохнул Рира. — А еще какой язык ты знаешь? Египетский? Да? Или как он называется, язык, на котором египтяне разговаривают? Коптский?

— Немного знаю коптский, — улыбнулся архиатр. — У меня друг, Мина, египтянин. В Александрии живет. Помнишь, я говорил — мы вместе медицине учились? Давно не виделись, переписываемся. Он и учил меня коптскому.

— И иероглифы знаешь? — восторженно проговорил Рира. — Научи меня!

— Да я знаю два или три всего… мы на греческом переписываемся, — ответил Кесарий честно. — А по-сирийски читать и писать не могу. Салом умеет, кстати — сам выучился… Он очень талантливый. Когда мы с учителем Картерием в детстве занимались, он лучше нас с Григой урок отвечал. А потом в училище Неокесарийском часто подсказывал. Там такая щель в стене у нас была тайная, если к ней поближе встать, то слышно, что подсказчик говорит. А учитель не слышит.

— Знаю, знаю эту щель, сам сколько раз Крата выручал! — солидно произнес Рира. Они засмеялись.

— Я бы хотел в Александрию поехать, — мечтательно сказал Рира. — Родина Оригена… повезло вам с Григой, учились в таких знаменитых местах… А Салом правда на гиппиатра при храме Сараписа учился? Он же с вами в Александрии был.

— Да, ваш отец, Василий-ритор, устроил это. Не знаю, как он нашего батюшку заболтал, чтобы тот Салома со мной в услужение отпустил… Хороши были те годы в Александрии! — произнес Кесарий и вздохнул.

— Я бы хотел в Александрию поехать, — мечтательно сказал Рира. — Родина Оригена… А там правда до сих пор трупы людей вскрывают?

— Нет, что ты, — ответил Кесарий. — Давно уже перестали. Скелеты с тех пор остались, нам давали по ним заниматься. А так вскрывают обезьян, нечасто, правда. Как правило, свиней или коз. Впрочем, очень много знаний по анатомии приходит от работы с ранеными гладиаторами или цирковыми охотниками.

Они сели на мраморную скамью и молчали, а из темноты, озаренной факелами, доносилось пение сирийцев.

Кесарий перестал переводить и снова замолчал, потом сказал:

— Поехали после войны со мной в Новый Рим, Рира? Будешь мне помогать…

— Медициной заниматься? Гладиаторов оперировать? — задумчиво проговорил Рира, потом ответил со вздохом: — Нет… Мне и фистул в моем иатрейоне с лихвой хватит.

Словно что-то вспомнив, он спросил:

— Послушай, Кесарий, а как лечат нарывы на женских грудях? Меня тут на днях спросили, я что-то ответил, велел прийти через неделю — думал, в книжках посмотрю.

— У кого-то из твоих домашних?

— Нет, — отрицательно покачал головой Рира. — Так… Дальние знакомые знакомых.

— Смотря какой нарыв.

— Такой вот… знаешь, нехорошего вида… гнойный с кровью, через кожу просвечивает.

— Сначала глину приложить надо. Он может вскрыться, выйдет много гноя и крови, но этого не надо пугаться. Если же нет, то я напишу тебе состав катаплазмы… завтра, хорошо?

— Спасибо, — искренне ответил Рира.

— Это не у Келено? — с подозрением спросил Кесарий.

— Нет, слава Богу, не у нее. Я бы тебе ее показал, ты что. Я же не из чокнутых христиан — жену бояться врачам показывать.

Рира помолчал, потом спросил:

— Скажи мне честно, ты меня презираешь?

— Нет, — ответил Кесарий. — За что?

— За то, что я из чтецов ушел.

— Ты знаешь, — ответил Кесарий, кладя руку на плечо ритора, — мы как-то с моим египетским другом Миной видели на рынке дрессировщика с удивительной обезьяной. Она была одета в хитон и делала вид, что читает книгу. Он уверял зевак, что эта обезьяна в самом деле умеет читать и просил за нее очень большую цену. И тут кто-то из толпы стал бросать ей орехи, финики и всякие сласти. Тогда обезьяна — что с нее возьмешь? — бросила книгу и под общий хохот стала собирать эти подачки, пачкая и задирая свой хитон…

— Это ты к чему? — насторожился Рира.

— Это я к тому, что нет ничего хуже быть послушной обезьяной.

— Так я же… я же непослушный!

— Ну вот, ты и понял, почему я тебя не презираю! — засмеялся Кесарий.

Рира тоже, не сразу, но засмеялся.

— Говорят, что у обезьяны смешная душа, помещенная в смешное тело[164], — сказал он. — На меня похоже, да?

— Ты — честный юноша, — сказал Кесарий. — Ты не можешь притворяться, и это говорит о твоем благородстве.

— Спасибо тебе, Кесарий, — прочувствованно произнес Григорий-ритор.

— Послушай, — вдруг спросил его Кесарий, — отчего вы зовете Петра «Ватрахионом»? Я забыл что-то. Давно у вас не был.

— А, это потому, что он, когда маленьким был, на животе спал, ноги сложив, как лягушонок. Говорят, что это от глистов бывает, правда? И еще у него глаза большие. И еще он как-то в пруд упал, наглотался головастиков. Крат его спас. Вытащил на берег, а тот головастиков выплевывает. Поэтому мы его и зовем до сих пор «лягушонком». Когда мама и Макрина не слышат.

— Понятно, — снова ответил Кесарий.

— Останешься у нас на недельку? — умоляюще спросил Рира.

— Нет, завтра рано утром уеду. Нельзя надолго отлучаться из легиона.

Рира вздохнул.

— А Митродор ведь тоже в Александрии учился? — спросил он. — Риторике, кажется. Он оттуда эту свою певицу привез, Лампадион.

— Я устал, — неожиданно резко ответил Кесарий. — Пора спать.

— Ладно, спокойной ночи, — немного удивленно ответил Рира. — Пойду сестрицу от сирийцев забирать. Проводить тебя до твоей спальни?

— Найду, — ответил Кесарий, и Рира скрылся во мраке жаркой июльской ночи. Кесарий пошел по саду среди звенящих цикад и аромата ночных цветов. Ночные бабочки летели на свет факелов, при которых сидели на лужайке сирийцы. Оттуда доносилось пение:

+++

Ранним утром кто-то окликнул Кесария через окно.

— Шлама, ахи![165]

— Шлама! — ответил Кесарий, засмеявшись. — Заходи, Салом!

— Вот, Сандрион, ахи, — заговорил Абсалом по-сирийски, ведя за собой большеглазого подростка в заплатанном хитоне, — его зовут Аба. Хочет он себя в рабство продать. Может, ты его и купил бы? У тебя бы ему было хорошо… А то и оставил бы здесь — мы бы с ним вместе жили, я его за конями научил бы ходить, он смышленый. И песни бы вместе пели.

— Да, да! — закивал Аба, чуть не плача и с надеждой глядя на Абсалома и Кесария.

— Его семья разорилась, отец велел ему в рабство продаваться. Он средний сын, не старший, не младший, потому его и выбрал. Вот приедет домой — и на рынок. А так бы деньги передали бы с остальными — и все. Ху шавра тава[166], — добавил Абсалом.

— Не отец велел, я сам решил! — запальчиво произнес юноша.

— Саломушка, зачем же в рабство-то его… — произнес Кесарий. — Сколько твой отец задолжал?

— Ой, много, господин Кесарий, много! — покачал головой Аба. — Шесть золотых монет.

Его большие черные глаза стали влажными.

Кесарий позвал раба и велел ему принести свой дорожный кошель, расшитый египетским узором из фениксов, достал из него десять монет и подал юноше.

— Вы меня… покупаете? — радостно прошептал тот.

— И не собираюсь, — ответил Кесарий нарочито строго. — Мало ли что Абсалом придумает. Это твоему отцу… а это — тебе, — он достал еще шесть золотых монет.

Аба зашатался — ноги его подкосились. Он упал на колени, но Кесарий и Абсалом подхватили его.

— Не надо, — тихо добавил Абсалом. — Ну, ступай, Абба.

— Ты нарочно меня разжалобить хотел, Салом? — спросил Кесарий.

— Все говорят, Сандрион, что ты изменился в Новом Риме… — проговорил сириец.

— Все! Хорошо ты сказал — «все»! Папаша говорит, ты хочешь сказать?

Абсалом встрепенулся, но не ответил.

— Ты хочешь сказать, что ожидал того, что я куплю это мальчишку и сделаю рабом? — гневно продолжил Кесарий.

— Не знаю, Сандрион, — честно признался сириец.

— Брат мой! — воскликнул Кесарий. — Пусть то, что он не стал рабом, будет знамением того, что ты получишь свободу!

Он обнял сирийца за плечи, а тот обнял его, и они стояли так долго, молча, в предрассветной дымке.

— Даже если это не получится, брат мой, — сказал Абсалом наконец, — спасибо тебе.

— Получится, брат! — твердо произнес Кесарий.

— Знаешь, Афродита Урания принесла двенадцать щенков. Уже прозрели. Все красивые, на мать похожие, — вдруг сказал Абсалом и засмеялся. Кесарий тоже засмеялся.

— Урания — умница, такая замечательная собака… Будешь, брат, ее щенков теперь без меня растить, я дома долго не покажусь… Наверное, возьму одного пса в Новый Рим потом. А как лошадки?

— Лошади в имении все здоровы. Но покажи мне своего коня, брат мой, — попросил Абсалом. — Это тот, про которого ты писал, что купил недавно?

— Нет, это Буцефал, — засмеялся Кесарий. — Я без него никуда.

— Ахи, ты бы Митродора уговорил, чтобы он Лампадион отпустил, — вдруг сказал Салом. — У нее фтиза начаться может, у нее здоровье слабое. Она в общину дев поступить хочет, сама мне говорила…

Кесарий молча отвел глаза.

— От Митродора ей нет вреда, — наконец, сказал он. — Он философ.

Салом покачал головой.

— А почему ты вчера говорил, что Предтеча ел жуков? — спросил вдруг сириец.

— Как почему, Салом? в Евангелии написано, что он ел акрид, — недоуменно ответил Кесарий.

— Акриды — это такие съедобные коренья, — наставительно произнес Салом. — Просто греческий переписчик не понял арамейское слово и неправильно записал.

+++

…Девушки кормили с руки гнедого Буцефала, а он поглядывал на них умными глазами и тщательно пережевывал медовые соты, пока в них не заканчивался мед, прежде чем выплюнуть воск в их ладони.

— Хана иппос миаттар[167], — сказал Абсалом.

— Это по-сирийски? — весело спросила Феозва. Пепельные волосы вокруг ее головы светились в лучах солнца, словно венец. — Вы тоже коня называете «иппос»?

— У вас очень тонкий слух, юная госпожа, — сказал Абсалом.

— А как по-сирийски: «Я очень люблю коней»? — продолжала девушка.

— Рахемна иппосин реббат[168], — ответил тот.

— Он не кусается, прямо с руки берет, — сказала тихо Келено. — Можно дать ему орехов, Кесарий?

— Да, конечно, — улыбнулся тот.

— Эй, шлама ахи! — крикнул Кесарию Рира, подходя. — Что ты так рано собрался? Мы еле живы после вчерашней комедии, правда, Крат?

— Привет, Рира, здравствуй, Крат, здравствуй Хрисаф! — ответил Кесарий. — Что поделать — надо торопиться, война есть война, долго в триклинии не пролежишь.

— Понятно, — печально ответил Рира.

…Потом к ним подошел бледный и осунувшийся после бессонной ночи Василий и сдержанно благодарил Кесария за перевод, приглашая в гости, но уже ни словом не обмолвившись о епископстве в Ниссе. Потом были проводы, объятия, слезы Нонны и Мирьям, вздохи Эммелии, и наконец, Буцефала оседлали и вывели к Кесарию.

— Ахи, — незаметно сказал Кесарий Салому. — Я из Нового Рима деньги пришлю, чтобы твой дядя долги заплатил. Пусть мамушка Мирьям не волнуется, и ты не тревожься.

Они обнялись на прощание с Саломом.

— Я хочу в церковь зайти, поклониться Сорока мученикам и помолиться на могиле Василия-ритора, — сказал Кесарий.

— Отлично, мы с тобой. Мы с Хрисафием пойдем с тобой до поворота на Кесарию Каппадокийскую, — заявил Крат. — Ты свернешь, а мы прямо, в наш лес.

В церкви они задержались недолго. Кесарий поставил зажженный светильник на белое мраморное надгробия с простой надписью «Василий ритор», другую — на раку с мощами Сорока мучеников, помолчал и вышел.

Салом не заходил в церковь, стоял вместе с Хрисафом и Кратом снаружи. Когда Кесарий вышел, он с удивлением заметил, что все трое смотрят на старый каштан у церковной стены.

— Что вы там увидели? Дайте и мне посмотреть! — в непонятном волнении проговорил он.

— Улетела… уже улетела, — поспешно сказал Хрисаф. — Птица чудная прилетала, с опереньем сияющим, на вершину каштана села — в наших краях такой нет. Неужто сам феникс египетский?

— Да-а, не рассмотрели, — пробубнил Крат. Салом промолчал.

Раб вел коня в поводу — Кесарий велел ему идти вперед. Дорога была каменистая и сухая, казалось, июльское каппадокийское солнце истребило здесь всякую каплю влаги. Хрисафий шел поодаль, а Крат рассказывал Кесарию:

— Ты знаешь, мы как-то с ним проснулись, с Никифором… ну, я ему и говорю: «Пойдем в мяч играть!», а он мне: «Нет, Крат, не хочу, что-то живот болит». Я обиделся, и говорю: «Эх, Ника, а ты же мне вчера обещал! Так нечестно! Тогда я один пойду!» А он говорит: «Ты прости, что-то живот мне болит, не могу!» Я обиделся, дурачок, на него, что он слова не сдержал, и побежал с Хрисафом в дальнюю рощу в мяч играть. Весь день играли — радовались, что про нас забыли и обедать не зовут… а дома просто не до нас было. Я вернулся вечером, усталый, веселый, в мяч наигравшийся… а Никифор… а Никифор, — тут голос атлета прервался, и он продолжил уже тише: — А Никифор уже умер. Ты понимаешь, Кесарий? Ему двенадцать исполнилось только-только. Мы погодки были.

Кесарий молча и внимательно слушал, кивая головой.

— Пойдем с нами к нашей усыпальнице? — сказал Крат, и они не свернули на широкую дорогу, что шла в Кесарию Каппадокийскую, а пошли по заросшей мятой тропке в сторону холмов. — Отец в церкви похоронен, а бабушка и Никифор — здесь.

— Вот здесь, — сказал Крат и широко перекрестился на статую Доброго Пастыря, стоящую над входом в обширную усыпальницу из мрамора.

Кесарий ступил за ним под прохладные своды. Хрисафий зажег свечи и начал негромко читать: «Блаженны непорочные, в путь ходящии в Законе Господне…»

— Аллилуиа, — ответили Кесарий и Навкратий.

Кесарий принял из рук Хрисафия свечу и поставил ее на плиту из белого с алыми прожилками мрамора, на которой было выбито: «Макрина, чадо Христово, лет ей было восемьдесят семь». Кесарий опустился на колени, прижался лбом к холодному мрамору и так долго стоял, пока Навкратий зажигал светильники над маленьким надгробием, на котором сидел мраморный кудрявый мальчик лет двенадцати, внимательно читающий свиток со словами: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?»