– Мы не сможем поехать к реке в воскресенье, – сказал барон за завтраком, – ведь в пятницу мы уезжаем.

Оба малыша изумленно посмотрели на него. Потом Зида попросила как ни в чем не бывало: «Передай мне, пожалуйста, варенье», но Поль, который был на целый год старше, уже вспомнил, отыскал где-то в дальнем, запылившемся уголке памяти темноватую столовую и серые окна, за которыми вечно шел дождь.

– Мы возвращаемся в город? – спросил он.

Отец кивнул. И сразу же залитый солнцем холм за окном совершенно переменился: теперь он был повернут к северу, а не к югу. В тот день по лесу будто пробежал красно-желтый пожар; виноградные кисти отяжелели, налились соком, убранные, нагретые августовским солнцем поля, обнесенные изгородями, широко раскинулись в дымке сентябрьского утра, мирные, беспредельные. Утром, едва проснувшись, Поль сразу понял: наступила осень и сегодня уже среда.

– Сегодня среда, – сказал он Зиде, – завтра будет четверг, а потом пятница – и мы уедем.

– А я никуда уезжать не собираюсь, – равнодушно ответила она и ушла в Маленькую Рощу – трудиться над ловушкой для единорога.

Она смастерила ее из корзинки для яиц и множества маленьких лоскутков, к которым была привязана самая разнообразная приманка. Зида возилась с ловушкой с тех пор, как они обнаружили следы, однако Поль сильно сомневался, что в такую ловушку можно поймать хотя бы белку. Сам он, понимая, что осень все-таки наступила и времени осталось мало, со всех ног бросился на Высокий Утес, рассчитывая закончить туннель до отъезда в город.

По всем комнатам дома ласточкой метался голос баронессы. В данный момент он доносился с лестницы, ведущей на чердак:

– Ах, Роза! Ну где же наконец этот синий чемодан?

Однако Роза не отвечала, и баронесса сама последовала за своим голосом и, догнав его, обнаружила и Розу, и потерянный чемодан внизу у лестницы, а потом полетела дальше через холл, чтобы снова радостно воссоединиться с собственным голосом и Розой уже у входа в подвал. Барон в своем кабинете слышал, как Томас, ворча, тащит чемодан наверх, тяжело пересчитывая ступеньки башмаками, а Роза и баронесса в это время опустошали шкафы в детской, складывая в стопки рубашки и платьица, работая методично и ловко, как заправские воры.

– Что это вы тут делаете? – сурово спросила у них Зида, забежав на минутку за вешалкой для пальто, в которой, по ее расчетам, единорог мог бы запутаться копытом.

– Вещи укладываем, – ответила служанка.

– Мои не укладывайте, – велела Зида и удалилась.

Роза продолжала опустошать шкафчик.

А барон между тем спокойно продолжал читать, испытывая лишь легкое сожаление, порожденное, возможно, доносившимся из дальних комнат нежным голосом жены, а может быть, лучами осеннего солнца на письменном столе, проникшими меж раздвинутыми шторами.

В соседней комнате его старший сын Станислас уложил в небольшой плоский чемодан микроскоп, теннисную ракетку и полную коробку с отваливающимися наклейками. Потом плюнул на все и собираться перестал. Сунув в карман записную книжку, он прошел через прохладные красные коридоры и лестницы и вышел на широкий двор. Неожиданно яркое солнце ослепило его. Под Четырьмя Вязами сидел и читал Йозеф.

– Ты куда это направился? – спросил он. – Жарко ведь.

Однако у Станисласа времени на разговоры не было.

– Я скоро вернусь, – вежливо ответил он и двинулся дальше, вверх по пыльной дороге, залитой солнцем, мимо Высокого Утеса, где копался в земле его единокровный брат Поль.

Здесь он на минутку остановился, чтобы оценить инженерное мастерство брата. По всему Утесу, переплетаясь, тянулись извилистые дорожки из белой глины. У моста через промоину стояли «ситроен» и «роллс-ройс». Туннель был почти готов; Поль завершал процесс его расширения.

– Хороший туннель, – похвалил Станислас, а строитель, просияв от гордости, откликнулся:

– Да, к вечеру закончу, уже можно будет ездить. Придешь на церемонию открытия?

Станислас кивнул. Теперь его путь вел вверх по длинному пологому склону холма; вскоре он свернул и, перескочив через канаву, оказался в своих владениях, в царстве деревьев. Несколько шагов – и совершенно исчезли все воспоминания о пыльной дороге и ярком солнечном свете. Над головой и под ногами шуршала листва; воздух казался зеленой водой, и сквозь него проплывали птицы, вздымались темные стволы, обремененные пышными кронами, стремясь навстречу другой стихии – небу. Сперва Станислас подошел к Дубу и, раскинув руки, тщетно попытался его обнять хотя бы на четверть толщины. Грудью и щекой он прижался к жесткой шероховатой коре и вдохнул ее запах, запах древесных грибов, мха и лишайников; перед глазами была только эта темная кора. Ничего больше ему в руках держать не приходилось. Старый Дуб, полный жизни, даже не заметил присутствия мальчика. Улыбаясь, Станислас пошел не спеша от дерева к дереву; в кармане лежала записная книжка с картами его страны; самые дальние ее пределы на карту нанесены еще не были.

Йозеф Броне провел лето, помогая своему профессору составлять документацию по истории Десяти Провинций в период раннего Средневековья. Сейчас он сидел в неудобной позе под вязами и читал. Деревенский ветерок переворачивал страницы, сушил губы. Йозеф поднял глаза от написанной на латыни хроники сражения, проигранного девять столетий тому назад, и посмотрел на крышу дома, носившего название Асгард. Прямоугольное здание, сориентированное точно по компасу и обросшее верандами, сараями и конюшнями, стояло посреди плоского двора, а дальше во все стороны поля медленно уходили вверх, превращаясь в холмы; за холмами были горы, за горами – небо. Дом казался белой коробкой посреди желто-голубой миски. Сперва Йозеф, только что окончивший колледж, собиравшийся осенью поступать в иезуитскую семинарию и готовый читать документы, делать выписки, составлять обзоры, немного смутился, что семья барона назвала свой дом в честь обители северных богов. Теперь это его больше не беспокоило. За лето здесь случилось столько неожиданного и так мало, как казалось ему, они успели сделать! На историческое исследование, над которым они трудились, требовались еще годы. За три месяца он так и не узнал, куда ходит Станислас, один, по горной дороге. А на пятницу был назначен отъезд. Сейчас или никогда, решил Йозеф, встал и пошел в ту сторону, куда ушел мальчик, мимо довольно большой насыпи, метра в четыре высотой, примерно на середине которой висел младший из братьев, Поль, и рыл руками землю, подражая реву экскаватора. Пара игрушечных машинок пристроилась внизу. Йозеф хотел подняться на вершину холма, откуда рассчитывал увидеть, куда ходит Станислас. Вдалеке мелькнула и исчезла чья-то ферма; в небо взлетел жаворонок и запел, казалось, совсем близко от солнца; однако до желанной вершины было еще далеко. Оставалось только повернуть назад и снова спуститься к подножию холма по той же дороге. Однако, когда он уже подошел к рощице, расположенной чуть выше Асгарда, Станислас вынырнул откуда-то прямо на дорогу, быстрый, как тень ястреба. Йозеф окликнул его, и они подошли друг к другу в облаках белой, пронизанной солнцем пыли.

– Ты где был? – удивился Йозеф, утирая пот с лица.

– В Большом Лесу, – серьезно ответил Станислас. – Это вон там.

Действительно, у него за спиной толпились темные и густые деревья.

– Там небось прохладно? – с завистью спросил Йозеф. – А чем ты там занимаешься?

– О, я наношу на карту тропинки. Просто ради развлечения. Эта роща ведь на самом деле куда больше, чем кажется отсюда. – Станислас помолчал и прибавил: – Ты ведь никогда там не был? Тебе, наверно, было бы приятно познакомиться с Дубом.

И юноша следом за ним перепрыгнул через канаву и пошел сквозь плотную зеленую мглу к Дубу. Он никогда еще не видел таких больших деревьев! Впрочем, он их вообще не слишком много видел.

– Наверное, он очень старый, – с уважением сказал Йозеф, ошеломленно взирая снизу вверх на ветви гигантского Дуба; их ряды представлялись ему множеством галактик, где вместо звезд – бесконечные зеленые листья.

– О да, лет сто, а может, двести или триста, а может, шестьсот, – сказал мальчик. – Попробуй-ка обхватить его руками!

Йозеф изо всех сил раскинул руки, тщетно стараясь не касаться щекой шершавой коры.

– Его только четыре человека обхватить могут, и то с трудом, – пояснил Станислас. – Я называю его Иггдрасилем. Только, конечно, Иггдрасиль – ясень, а не дуб. А хочешь посмотреть Рощу Локи?

Пыльная дорога и жаркий белый солнечный свет остались где-то далеко позади. Юноша следом за своим провожатым все глубже погружался в зеленый лабиринт, в эту игру в мифологические имена, принадлежавшие, однако, вполне реальным деревьям, тихому воздуху, земле. Под высокими серыми ольхами у сухого русла ручья они поговорили о гибели Бальдра, и Станислас указал Йозефу на темные сгустки омелы высоко на ветвях дубов поменьше. Покинув рощу, они побрели по дороге – вниз, к Асгарду. Йозеф чувствовал себя неловко в темном костюме, который купил на последнем курсе. В кармане у него лежала книга на мертвом языке. И хотя по лицу у него стекали капли пота, он был страшно доволен. Пусть сам он никаких карт не составлял и вообще слишком поздно попал в этот лес, зато хоть раз успел по нему пройтись! Поль все еще копал свой туннель, словно не слыша доносившихся от дома ударов по металлическому треугольнику, которыми возвещали обеды, ужины, пожары, заблудившихся детей и прочие важные события.

– Пошли-ка быстрей, уже обед! – велел Полю Станислас.

Мальчик соскользнул с насыпи, и они пошли к дому вместе – одному семь, другому четырнадцать, третьему двадцать один.

Потом Йозеф помогал профессору паковать книги – целых два чемодана, небольшая библиотечка по истории Средних веков. Йозеф любил книги читать, а не укладывать в чемоданы, однако профессор попросил помочь его, а не Томаса. «Вы не поможете мне уложить книги?» – сказал он. Не такой работой Йозеф думал здесь заниматься. Он с отвращением разбирал книги и стопку за стопкой складывал в ненасытные железные сундуки; сам профессор работал энергично и увлеченно, баюкая инкунабулы, точно младенцев, с каждым томом обращаясь ловко и любовно. Потом встал на колени, запер чемоданы и сказал: «Спасибо, Йозеф! Теперь все» – и опустил бронзовые скобы, словно подводя итог их летних трудов. Да, теперь действительно все. Йозеф сделал за это время удивительно много, он даже не рассчитывал на такие результаты, но теперь занятий не оставалось, и он уныло поплелся в тень Четырех Вязов. Однако там уже сидела жена профессора, в которую ему не положено было влюбляться.

– Я стащила ваш стул, – дружелюбно сообщила она. – Садитесь на травку.

Честно говоря, там было больше земли, чем травы, но все здесь называли это «травкой», и он подчинился.

– Мы с Розой обе совершенно без сил, – продолжала она, – даже думать о завтрашнем дне не хочется. Хуже всего предпоследний день: постельное белье, посуда, перевернуть тарелки вверх дном, поставить мышеловки, и вечно какая-нибудь кукла потеряется, а найдется только после того, как все будут несколько часов искать ее, переворачивая кучи белья… Потом еще нужно повсюду подмести, все запереть… Ох, до чего же я ненавижу эти сборы! И ненавижу запирать этот дом!

Голос у нее звучал легко, чуть жалобно, словно крик птицы в роще; как и птице, ей было безразлично, слышит ли кто-нибудь ее жалобы и как звучит ее голос.

– Надеюсь, вам здесь понравилось? – спросила она.

– Очень, баронесса!

– Вот и хорошо. Знаю, Северин совершенно замучил вас работой. И все мы такие неорганизованные – и мы сами, и наши дети, и наши гости. Кажется, здесь каждый существует сам по себе, а вместе мы собираемся только перед отъездом… Надеюсь, вас это не очень огорчало?

Действительно, все лето приливами и отливами дом заполняли волны гостей: друзья детей, друзья баронессы, друзья, коллеги и соседи барона, просто охотники на уток, ночевавшие в пустующей конюшне, поскольку все свободные комнаты оказывались заняты польскими медиевистами и приятельницами баронессы с целыми выводками детей, и самый младший из них каждый раз умудрялся свалиться в пруд. Ничего удивительного, что сейчас здесь казалось так тихо, по-осеннему тихо: бо́льшая часть комнат пустовала, поверхность пруда была зеркально гладкой, холмы тихи, нигде не слышался смех.

– Мне было очень приятно познакомиться с вашими детьми, – сказал Йозеф. – Особенно со Станисласом.

Тут он покраснел как свекла: именно Станислас и не был ее сыном. Она улыбнулась и сказала чуть смущенно:

– Станислас очень милый. А в четырнадцать лет… Четырнадцать лет – такой опасный возраст! Вдруг сразу начинаешь понимать, на что способен ты сам и какова будет плата за это… Однако Станислас очень сдержанный и милый мальчик. Зато Поль и Зида в его возрасте пойдут напролом, с ними тяжело придется. Дело в том, что Станислас познал боль утраты таким юным… А когда вы собираетесь сдавать экзамены в духовную семинарию? – спросила она, мгновенно меняя тему.

– Через месяц, – отвечал он, потупясь.

– И вы совершенно уверены, что предназначены именно для такой жизни? – снова спросила она.

Помолчав, по-прежнему не глядя ей в глаза и видя перед собой только сверкающую белизну ее платья и золотисто-зеленую листву, он промолвил:

– А почему вы спрашиваете об этом, баронесса?

– Потому что идея целибата меня ужасает! – воскликнула она, и ему захотелось вытянуться на земле, пестреющей листьями вяза, похожими на легкие овальные золотые монетки, и умереть.

– Бесплодие, – сказала она. – Видите ли, человеческое бесплодие – вот чего я боюсь смертельно и считаю своим врагом. Я знаю, у людей есть и другие враги, но бесплодие я ненавижу сильнее всего, ибо оно делает человеческую жизнь менее значимой, чем смерть. Да и союзники его поистине чудовищны: голод, болезни, уродства, извращения, чрезмерные амбиции, чрезмерно развитый инстинкт самосохранения… Господи, и что только делают там эти дети?

За обедом Поль попросил Станисласа еще разок сыграть в Рагнарёк, Станислас согласился, и теперь ледяной великан штурмовал укрепления Асгарда – дренажную канаву за прудом. О́дин швырял молнии со стен, а Тор…

– Станислас! – окликнула мальчика баронесса, приподнимаясь со стула, тонкая, вся в белом; Йозеф смотрел на нее во все глаза. – Не позволяй, пожалуйста, Зиде размахивать молотком!

– Я Тор, я Тор, я должна иметь молот! – затараторила Зида.

Станислас быстро вмешался в игру и велел Зиде, опустившейся на четвереньки, приготовиться к очередному штурму крепости.

– Теперь она волк Фенрир! – крикнул Станислас матери; в его звонком голосе, всколыхнувшем жаркую тишину послеобеденной поры, слышался чуть заметный смех.

Мрачный и суровый Поль, прищурившись, сжал свой посох и лицом к лицу встретил атакующие армии Хель и царства мертвых.

– Пойду-ка я приготовлю всем лимонад, – сказала баронесса и ушла, оставив Йозефа в одиночестве, и он наконец упал ничком на землю, наповал сраженный той невыносимой нежностью и тоской, которые эта женщина пробудила в нем и которые никак не хотели вновь засыпать. А тем временем у пруда Один бился с армией царства мертвых на залитых солнцем крепостных валах неба.

На следующий день от дома остались лишь стены. Внутри громоздились бесконечные ящики и коробки, куда-то спешили люди с вещами. От всеобщей суматохи удалось спастись только Томасу и Зиде – Томас соображал медленно и к тому же считался жителем Асгарда всего лишь около года, так что он убрался подметать двор от греха подальше, а Зида весь день проторчала в Маленькой Роще. В пять Поль, высунувшись из окна своей комнаты, пронзительно завопил:

– Машина! Машина! Машина едет!

Огромное черное такси образца 1923 года со стонами въехало во двор, пробираясь точно ощупью – его слепые, выпуклые глаза-фары сверкали в закатных лучах солнца. Коробки, ящики, гигантский синий чемодан и два железных сундука были погружены в машину Томасом, Станисласом, Йозефом и шофером, жителем соседней деревни, под неусыпным наблюдением барона Северина Эгидескара, заведующего кафедрой медиевистики в Университете Красноя.

– А завтра в восемь вы захватите нас и все остальное и отвезете на станцию, хорошо?

Шофер, который в течение семи лет отвозил их на станцию в первых числах сентября, молча кивнул. Такси, нагруженное пожитками семи человек, тяжело двинулось прочь и прибавило скорость на дороге в утомительной тиши раннего ясного вечера, а дом так и остался разоренным, с опустевшими комнатами.

Теперь уже постарался удрать сам барон. Раскуривая трубку, он неторопливо, с оглядкой, точно человек, спасающийся бегством, двинулся мимо пруда, мимо Томасова загона для кур, вдоль изгороди, через которую, качая тяжелыми макушками, перевешивались сорняки, вниз по залитой солнцем дороге к рощице плакучих берез, называемой также Маленькой Рощей.

– Зида, ты где? – окликнул он, останавливаясь в легкой прогретой тени.

Тишину вокруг нарушало лишь неумолчное стрекотание кузнечиков в полях. Ответа не последовало. Окутанный облаком голубоватого трубочного дыма, он прошел еще немного и снова остановился, заметив корзину для яиц, украшенную множеством крошечных лоскутков и кусочков цветной бумаги. На поросшей мхом, сильно истоптанной лужайке рядом с корзинкой валялась деревянная вешалка для пальто. В одной из ячеек корзинки виднелась яичная скорлупа, покрашенная золотой краской, в другой – кусочек кварца, в третьей – корочка хлеба. Чуть поодаль лежала и крепко спала босая девочка, задрав попку выше головы. Барон присел на мох с нею рядом и снова раскурил трубку, созерцая корзинку для яиц. Потом пощекотал девочке пятки. Она хрюкнула от смеха, начиная просыпаться, и барон взял дочку на руки.

– Что это такое?

– Ловушка. Чтобы единорога поймать. – Она смахнула со лба локоны, в которых запутались опавшие листья, и поудобнее устроилась у отца на коленях.

– Ну и как, поймала?

– Нет.

– А хоть одного видела?

– Мы с Полем нашли следы.

– С раздвоенным копытцем, да?

Она кивнула. Стараясь не рассмеяться, барон вспомнил соседского поросенка, который, гуляя среди березовых стволов, казался серебристым.

– Говорят, их могут поймать только девушки, – шепнул он Зиде.

А потом оба долгое время сидели неподвижно и молчали.

– Наверное, ужинать пора, – сказал барон. – Вот только все скатерти, ножи и вилки уже упакованы. Интересно, как же мы будем есть?

– Руками! – Зида моментально вскочила и бросилась к дому.

– Надень туфли, – строго велел он.

Девочка вернулась и неохотно всунула маленькие, холодные, грязные ножонки в кожаные сандалии, а потом с криком «Скорей, папа!» умчалась. Отец быстро и в то же время как бы колеблясь двинулся за ней, стараясь не отставать; он шел среди длинных неясных теней берез, вдоль ограды, мимо загонов для кур и сверкающего пруда – шел сдаваться в плен.

Потом все уселись на землю под Четырьмя Вязами. На ужин была ветчина, пикули, холодные жареные баклажаны, черствый хлеб и терпкое красное вино. Листья вяза, словно легкие монетки, падали вниз, прилипая к хлебу. Чистое, ясное закатное небо отражалось в пруду и в стаканах с вином. Станислас и Поль принялись бороться, так что на остатки ветчины нападали комочки земли; баронесса и Роза, причитая, отряхивали ветчину. Потом мальчишки умчались к Большому Утесу – запускать машинки через туннель и обсуждать, сильны ли будут разрушения от зимних дождей. Потому что дожди непременно начнутся. И все те девять месяцев, что они проживут в разлуке с Асгардом, дождь будет молотить по дорогам и склонам холмов, так что туннель, скорее всего, размоет. Станислас на минутку поднял голову, думая о том, как выглядит Дуб в зимнее время – он ни разу не видел его зимой, и ему казалось, что тогда корни огромного дерева, обхватывая, наверное, весь земной шар, жадно пьют темную дождевую воду, скопившуюся под землей. Зида уже дважды прокатилась вокруг дома на плечах единорога, громко вопя от радости, ибо ужин – под открытым небом, прямо на траве, когда можно есть руками и сидеть до первой звезды (которая видна, только если как следует прищуриться), загорающейся над высокими полями в сумерках. После этого, еще громче вопя от злости, Зида была унесена Розой в постель, однако заснула мгновенно. Одна за другой высыпали яркие звезды. Один за другим представители младшего поколения отправлялись спать. Ушел и Томас, унеся последние полбутылки, и долго пел хриплым голосом в дорийском ладе у себя над конюшней. Под вязами остались только сам барон и его жена. В ночном осеннем небе над ними светились желтые листья и звезды.

– Уезжать не хочется, – прошептала она.

– Мне тоже.

– Давай отошлем книги и одежду в город, а сами останемся здесь без них…

– Навсегда, – закончил он; но этого себе позволить они не могли. В соблюдении времен года лежал порядок, который был этим людям жизненно необходим. Они еще долго сидели рядышком, как двадцатилетние влюбленные. Потом барон встал и сказал:

– Пойдем, уже поздно, Фрейя.

И они двинулись сквозь тьму к дому, вошли в него и закрыли за собой дверь.

Солнечным ранним утром, уже одетые в пальто и шляпы, все прямо на крыльце напились горячего молока и кофе, заедая его черствым хлебом.

– Машина! Машина едет! – крикнул Поль, роняя свой кусок в грязь.

Скрипя коробкой передач, чуть посверкивая фарами, подъехало такси и остановилось во дворе. Зида уставилась на него как на врага и расплакалась. До конца храня верность лету и начатым важным делам, она была унесена в такси на руках и всунута на сиденье головой вперед. При этом она не переставала вопить: «Не поеду! Не желаю я никуда ехать!» Поскрипывая и постанывая, такси тронулось с места. Голова Станисласа тут же высунулась из правого переднего окна, голова баронессы – из левого заднего, а красная злая физиономия Зиды прижалась к овальному заднему окошку; все трое видели, как Томас машет им на прощанье, стоя на солнышке под белыми стенами Асгарда, окруженного холмами. Поль доступа к окошку не имел, однако мысли его уже были заняты совсем иным: поездом, дорогой, и он уже видел – на том конце ленты дыма из паровозной трубы и сверкающих рельсов – горящие свечи в темной, высокой столовой, изумленные вытаращенные глаза лошадки-качалки в углу чердака, мокрые от дождя осенние листья над головой по дороге в школу, серую улицу, словно ставшую короче от холода и туманных сумерек, в которых уже виден далекий веселый свет декабрьских фонариков.

Однако все это было очень давно, почти сорок лет тому назад. Не знаю, бывает ли так теперь, хотя бы в воображаемых странах.