На следующий день погода была настолько отвратительной, что в церковь решилась отправиться одна Лаура. Пока она ждала в конюшне, когда Касс наконец запряжет лошадь – та нетерпеливо била копытами и норовила вырваться, а Касс, ругаясь, возился с упряжью, – появился Итале и предложил:

– Давай я тебя отвезу.

– Не беспокойся, милый.

Но он, точно не слыша, шлепнул коня по крупу, заставив его присмиреть, и подал Лауре руку, подсаживая в экипаж. Они ехали в Сан-Лоренц по берегу озера под мелким частым дождем; вдоль дороги торчали голые, исхлестанные ветром деревья. Слева от них за деревьями виднелось серое озеро, казавшееся совершенно плоским.

– Ты давно перестал ходить в церковь? – спросила Лаура.

– Вот я сейчас, например, туда направляюсь, – усмехнулся Итале.

Копыта лошади скользили по жидкой грязи, с ветвей капала вода, а если они случайно задевали ветку, то сверху обрушивался легкий душ.

– Это произошло в тюрьме? – не унималась Лаура. – Пока ты там был, да?

Он ответил не сразу.

– Знаешь, я вообще не мог там думать как следует. Ни одна мысль в голове не удерживалась. И там всегда было темно. Самым близким к Богу занятием для меня там была математика… Да и она не очень-то помогала. А знаешь, что действительно помогало? Далеко не всегда, правда, но все же… Совсем не мысли о Боге. О Нем мне вообще думать не хотелось. А хотелось мне вспоминать о том, как вода в лодочном сарае летним полднем бывает словно подсвечена снизу. Или о наших тарелках… обыкновенных обеденных тарелках, которыми мы пользовались не далее как вчера. Если мне удавалось представить себе эти тарелки, я чувствовал, что могу жить дальше. Вот и все, что касается моей тамошней духовной пищи…

– Если Господь не созиждет дома, – прошептала Лаура с улыбкой.

Он не понял, что она имела в виду, но говорить ему больше не хотелось: слишком большого напряжения требовали от него даже малейшие воспоминания о Сан-Лазаре, хотя рассказать хоть что-то о тех ужасных годах Лауре было для него большим облегчением. Дальше они ехали молча.

В церкви Святого Антония уже собрались прихожане из Вальторсы: Пьера, Берке Гаври, Мария, две-три горничные и кучер Годин. В маленькой церкви было ужасно холодно и царил какой-то серый полумрак. Пока шла месса, Итале садился, вставал и преклонял колена со всеми вместе. И только когда отец Клемент затянул «Credo in unoom Deoom!»[53], ему вдруг захотелось рассмеяться от неожиданно охватившей его радости. Он понял, что имела в виду Лаура. Он понял, почему она могла сказать: «Моя свобода – это ты», понял то, чего не понимал раньше: это она – его свобода и нельзя покинуть дом, если нет дома, который можешь покинуть. Кто строит дом, для кого, зачем его берегут?

После службы отцу Клементу, как всегда, захотелось поговорить с Лаурой. Итале ждал сестру на паперти. Старая Мария и горничные из Вальторсы ждали Година и Гаври, которые должны были подогнать повозку. Вскоре из церкви вышла Пьера, кутаясь в шаль. Она, быстро глянув на Итале, как всегда, вежливо поздоровалась и прошла мимо навстречу ветру и дождю. Но идти ей, собственно, было некуда, так что она остановилась посреди грязного двора у церковных ворот и стояла спиной к ним, маленькая, гордая, прямая. Итале подошел к ней:

– Почему бы тебе не подождать на крыльце?

Она не ответила и не обернулась.

– Ты все-таки лучше уйди под крышу, а я здесь постою, хорошо? – сказал он ласково, хотя и чуть насмешливо.

Она вскинула на него свои ясные глаза. Похоже, она плакала. А может, глаза ее просто слезились от ветра?

– Как хочешь, – промолвила она тихо и вернулась на крыльцо.

Наконец Гаври подогнал повозку, обитатели Вальторсы уселись в нее, и повозка покатилась по знакомой дороге под соснами.

А Итале все стоял, опершись об ограду, и смотрел на озеро, на темные далекие горы. Ветер слепил глаза. Серые тучи быстро неслись над головой, бесконечные, как бурный поток, но абсолютно бесшумные. Итале почему-то вспомнил небо над тюремным двором Сен-Лазара и о том, как во время прогулок над ним всю зиму неслись такие вот тучи – одну зиму, вторую, третью… Ко всему равнодушные, безучастные, прекрасные тучи… Нет, беречь в этой жизни ему было нечего. Жизнь пролетала, как эти тучи. Кто-то путешествует, кто-то остается дома, и порой они все же случайно встречаются, и в этих кратких встречах заключена вся цель путешествий первого и все верное ожидание второго. Но и то и другое подобно – по форме и движению – серым тучам в небесах…

В нескольких метрах от Итале, за калиткой кладбища, лежала могильная плита, на которой было начертано имя его деда, его, Итале, имя. И он вдруг вспомнил то мгновение – когда вчера вечером все сидели в гостиной, а он вошел и стал тихонько пробираться к камину и отец сказал ему: «И ты здесь, Итале?» Вчера эти слова всколыхнули в нем еще свежие, страшные воспоминания. Но сейчас это уже не казалось ему таким ужасным. «Да, я здесь», – сказал он ветру.

Наконец Лаура вышла на крыльцо, и он поспешил за церковь, чтобы подогнать двуколку. Когда они ехали назад, ветер стал слабее, небо посветлело, дождь почти перестал и что-то тихо шептал над дорогой, пеленой проплывая над лесом и озером. Горы были полны таинственных звуков.

Зима была очень сырой, но снега выпало мало, и весна пришла рано. Уже к середине марта, когда северные ветры расчистили небо, лес покрылся зеленоватой дымкой, на концах темных ветвей проклюнулись молодые листочки, и такой же ясный зеленоватый свет волнами лился от озера по утрам, особенно в ветреную погоду. Поскольку в день весеннего равноденствия с утра лил дождь, Лаура и Итале отложили задуманную давно поездку в Эвальде, надеясь, что скоро наступят погожие деньки. Однако до начала апреля дожди шли почти не переставая, и за это время Лаура успела, не посоветовавшись с братом, пригласить всех поехать вместе с ними в Эвальде, в том числе и Санджусто. Даже старый граф Вальторскар принял ее приглашение. Итале очень рассердился. Он предвкушал, что эта поездка будет такой, как в детстве, – то есть они поплывут туда одни, на заре, в маленькой лодке, соблюдая все правила давно установленного ими ритуала, который для них всегда означал начало настоящей весны. Ему казалось, что и Лаура думает так же. Но теперь эта немного таинственная поездка превращалась в обыкновенное развлечение, в пикник на том берегу озера у входа в пещеры. Все это совершенно бессмысленно. Да к тому же он неизбежно будет испытывать неловкость, поскольку Пьера тоже поедет. С тех пор как он смотрел вслед ее повозке, медленно удалявшейся под соснами от церкви Святого Антония в тот зимний день, он чувствовал, что непременно должен с нею объясниться, но не представлял, что хочет ей сказать, да и в любом случае это было невозможно, поскольку Пьера вообще не желала с ним разговаривать.

Пять человек было для «Фальконе» слишком много, и решили отправиться на «Мазеппе». Это была последняя соломинка. Итале категорически отказался плыть на тот берег на такой корове! Нет, он поплывет только на своей собственной лодке и сам будет ею править! Он так и заявил тоном, не терпящим возражений. Так что в итоге он действительно тем апрельским утром плыл на «Фальконе», на четверть мили обогнав тяжеловесную «Мазеппу». И на руле у него сидела Пьера.

Они проплыли не меньше мили, прежде чем произнесли хоть слово. Да и то Итале говорил ей лишь, куда повернуть руль, пытаясь поймать свежий попутный ветер. Теперь «Фальконе» уверенно летела по волнам, и дом, оставшийся позади, становился все меньше, прячась в тени огромной горы Сан-Дживан. Грохот водопада уже на середине озера стал слышен довольно отчетливо – такая вокруг стояла тишина. Пьера не выпускала из рук весло и смотрела назад. Итале был виден лишь ее темноволосый затылок.

– Жаль, что ветер такой слабый, – сказала она вдруг. – Если бы он был посильнее, можно было бы плыть так до самого Кьяссафонте!

– Чтобы туда доплыть, даже при попутном ветре понадобится целый день, – откликнулся Итале.

Она посмотрела на него: он, скинув куртку, встал на ноги и принялся распутывать чалку. Худой, длинноногий, он держался уверенно, и яркое апрельское солнце играло в его волосах, грея ему спину и руки, сверкая на озерной воде у него за спиной, скользя по горным склонам на той стороне озера. Ветер ерошил каштановые волосы Итале, которые снова отросли и падали ему на глаза; и он откидывал их назад хорошо знакомым ей жестом.

– А кто-нибудь плавал отсюда до Кьяссы?

– Пьер Сорентай как-то раз отправился туда на веслах, да едва успел от деревни отойти и на скалу налетел.

– Эй! Эй! На «Фальконе»! – донесся до них голос графа Орланта.

– Вон там папа руками машет и что-то кричит, – засмеялась Пьера.

– Может, повернем?

– Нет уж, – решительно заявила она. И действительно, вскоре крики, доносившиеся с «Мазеппы», прекратились. – Надеюсь, они там не тонут? – насмешливо сказала Пьера, все же вглядываясь в силуэт «Мазеппы».

– Нет, конечно. Просто они нам завидуют, – сказал Итале; на душе у него становилось все легче, словно этот ветер и солнечный свет уносили прочь все мрачные мысли. Вот только ветерок, к сожалению, начинал стихать. Озеро лежало впереди, гладкое как зеркало.

– Нам, наверно, придется дальше идти на веслах? – спросила Пьера.

– Возможно. Особенно когда зайдем с подветренной стороны Охотника.

– Такая тишь!.. Точно в воздухе плывешь…

Но попутный ветер все же продержался, пока они не вошли в пролив Эвальде и не укрылись в тени нависавшей над ним горы. Здесь воздух был почти горячий, над водой висело полуденное марево, прозрачная коричневатая вода казалась совершенно неподвижной. Итале сел на весла, правя прямо к темным утесам и черным базальтовым скалам на берегу. Шум водопада заглушал теперь все остальные звуки, но видеть его они не могли – его скрывал утес, в котором поток, падая с высоты, пробил глубокую и узкую расщелину.

– Гребешь, как в масле, – сказал Итале почему-то шепотом, наверное из-за странной тишины, царившей вокруг. Эта тишина была бы абсолютной, если бы не глухой рокот водопада и слабое журчание реки, впадавшей в озеро.

Они причалили к покрытой галькой небольшой косе справа от скалы Отшельника. Итале поднял весла и минутку просто сидел, передыхая, прежде чем вытащить лодку на берег.

– Выдохся, – бросил он, не глядя на Пьеру.

Она молча достала из-под банки на корме черпак и, зачерпнув в него до краев прозрачной озерной воды, протянула ему. Он взял ковш и стал пить.

Потом одним мощным рывком весел подогнал лодку к самому берегу и, когда по днищу заскрипела галька, прыгнул в воду и вытянул лодку так далеко на косу, что Пьера могла теперь сойти на землю, не замочив ног. Расчет его был превосходен, движения уверенны и красивы, и он, улыбаясь от удовольствия, протянул Пьере руку, помогая ей выйти из лодки.

А «Мазеппа» еще только входила в залив – черное пятно на сверкавшей воде.

– Интересно, они уже сели на весла?

Итале, дальнозоркий, как Гвиде, прищурился и сказал:

– Да.

– Значит, завтрака пока не будет.

Невидимый водопад глухо грохотал над притихшим озером.

– Давай поднимемся на самый верх. Откуда падает вода.

Узкая извилистая тропинка вела мимо скалы Отшельника. Пьера лезла вверх очень решительно, ловко двигаясь в своей темно-красной юбке, и, даже не замедляя шага, легко перепрыгивала с одного валуна на другой; порой из-под ее ног с шумом скатывался вниз камень. Итале, немного отстав от нее, поднялся на вершину и застыл, потрясенный: все вокруг было залито солнечным светом; река, вырываясь из пещеры, бросалась вниз почти вертикально и падала в озеро. Зрелище было настолько завораживающим, что они продолжали смотреть на водопад, даже когда закружилась голова и заложило уши. Но потом все же отошли в сторонку и сели на валуны под невысоким отвесным утесом с внешней стороны пещер. Темная скала дрожала, точно от далекого грома: то был рев заключенной в темницу реки.

– А они догадаются, что мы здесь?

– Лаура их приведет. Мы всегда сюда поднимаемся.

Пьера вскочила, пытаясь разглядеть вторую лодку сквозь ветви росших внизу сосен. Пронизанный солнцем теплый воздух был напоен хвойным ароматом. Пьера беспокойно бродила по краю обрыва у самого водопада.

– Пьера, что это?

– Где?

Она медленно подошла к нему, прислушиваясь к голосам, уже доносившимся снизу сквозь глухой рев водопада. Итале протянул ей цветущую веточку какого-то горного растения. Она взяла ее и, слегка вздохнув, села с ним рядом.

– Не знаю. Красиво! Как папоротник, только с цветами.

– Я этот кустарник только здесь встречал.

Пьера продолжала сидеть, задумчиво вертя в руках цветущую веточку и рассеянно глядя на хаотически разбросанные валуны, на высокие сосны, растущие меж скал, на сверкающую между ветвями гладь озера. Солнце висело сейчас точно в зените, и густо-синее небо казалось горячим, а поляна, на которой они сидели, в лучах яркого солнечного света была похожа на каменную чашу.

– Пьера, мне нужно спросить тебя… Лаура его любит?

– Конечно, – ответила она, не оборачиваясь.

– Франческо говорил со мною вчера вечером. Он сказал, что, если я скажу «нет», он не станет настаивать, даже с отцом разговаривать не будет. Я не знаю, как мне поступить.

Теперь она повернулась и наблюдала за ним, но в глазах ее не было ни упрека, ни насмешки, которых он так боялся.

– Решать, разумеется, будет сама Лаура, – снова заговорил Итале. – Но все это страшно огорчит отца. И не без оснований. Франческо – человек, не имеющий дома; он полностью зависит от тех средств, которые может выслать ему сестра. Кроме того, Австрия, по-моему, готова продолжать на него охотиться хоть до скончания веков. Он мог бы, конечно, уехать во Францию или в Англию, но что там будет делать Лаура? Она ведь никогда не хотела уезжать из Малафрены… А я привез Франческо сюда, так что вся ответственность лежит на мне, а я не знаю даже, что мне ему сказать!

– А почему бы, собственно, Лауре и не уехать из Малафрены? Между прочим, это я всегда хотела здесь остаться. А ей как раз всегда хотелось уехать, повидать мир. Ее дом будет там, где ее любимый.

Итале помолчал, потом воскликнул:

– Но он же не может сейчас уехать! Его ведь сразу арестуют на границе.

– А может, и не арестуют – особенно если он поедет в сопровождении жены и под другой фамилией, – вкрадчивым тоном заметила Пьера, сильно удивив этим Итале.

– Так вы с Лаурой все это уже обсудили?

– Ну, не это… На эту тему мы с ней практически вообще не говорили. Я знаю только, что она его любит. А почему бы им просто не остаться здесь? Если они сами захотят, разумеется. Например, у нас в старом флигеле никто не живет. Я, кстати, давно хотела привести его в порядок. К тому же Франческо, безусловно, способен принести немалую пользу, занимаясь сельским хозяйством.

– Да, это верно, – смущенно согласился Итале.

– Ты мог бы сделать его своим партнером.

– Партнером?

– Ну да. И если бы кто-то из вас захотел вдруг снова уехать, скажем в Красной, то второй мог бы остаться и управлять поместьем.

– Пожалуй…

– А поскольку наш флигель давно пустует, они могли бы жить там. Я была бы рада, если бы в этом домике вновь появилась жизнь и кто-то о нем заботился.

– Погоди-ка минутку, – сказал Итале и тут же быстро заговорил сам: – Все это представляется вполне возможным и осуществимым, но ты, должно быть… немало думала об этом?

– Конечно!

Голос у нее вдруг дрогнул. Он внимательно посмотрел на нее; он был просто потрясен, хотя лицо его оставалось мрачным и каким-то застывшим.

– Я тоже кое о чем хотела тебя спросить… – промолвила Пьера и умолкла: она чувствовала, что из-за попыток все время держать себя в руках голос ее звучит чересчур пронзительно.

Итале ободряюще кивнул, готовясь слушать, но она заговорила далеко не сразу.

– Знаешь, всему этому есть так много причин… Привычка. Земли, расположенные по соседству. Ну и так далее… По-моему, взрослые обсуждали эту тему, когда мы еще были детьми. Люди всегда так делают. Извини, что я так отвратительно разговаривала с тобой тогда, в тот зимний вечер. Это было ужасно глупо! Вообще-то, я просто пыталась высказать тебе то же самое, что скажу сейчас, но не сумела. Наши близкие думают и будут продолжать думать, что мы с тобой… что мы могли бы пожениться. Да только они ошибаются! И именно это, по-моему, мешает нам быть друзьями. – Тоненький напряженный голосок дрожал все сильнее, напоминая рябь, бегущую по воде, однако звучал по-прежнему чисто. – А я бы очень хотела быть тебе другом, Итале!

– Ты и так мой друг, – почти прошептал он; но сердце его говорило иное: ты – мой дом, моя родина; ты – мое странствие и его конец; о тебе – все мои заботы, и рядом с тобой так хорошо отдохнуть после долгой дороги.

– Хорошо, – сказала она и наконец перевела дыхание. Некоторое время оба молчали, сидя на траве в лучах жаркого полуденного солнца. – Но ты ведь когда-нибудь захочешь туда вернуться?

– Когда смогу.

– Хорошо, – сказала она и вдруг улыбнулась. – Я просто не была уверена…

– Так ты оставишь у себя «Новую жизнь»?

– Я же извинилась! – сердито напомнила она.

– Сюда, поднимайтесь сюда, граф Орлант! – послышался в соснах на берегу голос Лауры.

– Ты должна оставить ее у себя! – настойчиво повторил Итале. – Я ведь не понимал, почему уехал отсюда, пока не вернулся: мне необходимо было вернуться, чтобы понять, что снова придется уехать, что я еще и не начинал ее, эту новую жизнь. Что я только ее начинаю. Так, видно, и умру, начиная, но не начав. Ну что, сохранишь эту книгу для меня, Пьера?

– Вот они где! – возвестил Санджусто, появляясь на тропе.

Несколько секунд Пьера смотрела Итале прямо в глаза, потом неловко вскочила и двинулась навстречу остальным.

– Ну и ну! – сказал граф Орлант, тяжело поднимаясь на площадку у водопада. – Вот это прогулка! Здравствуй, дочка!

– Вам пришлось на веслах идти? Вы так долго плыли!

– Да уж, пришлось. Мы с Лаурой очень старались, но все равно за господином Санджусто не успевали и плавали по кругу.

– А я думала, вы спрячетесь от жары в пещеру, – сказала Лаура. – Здесь так жарко! Прямо лето!

– Съешь яблочко, у тебя все лицо малиновое, – сказал Санджусто, роясь в корзине с припасами.

– Как это мило с твоей стороны! С удовольствием съем! Мы завтракать прямо сейчас будем?

– Да, – сказал Итале. – И как следует!

– А я сперва хочу осмотреть пещеры, – заявил Санджусто, мощно потягиваясь, разминая свои сильные руки и с восторгом оглядываясь вокруг.

– Тогда дай и мне яблоко, fratello mio[54].

– Подкрепите его вином, освежите его яблоком[55], – сказал граф Орлант. – Так что, вы пойдете в пещеры?

– А вы разве не с нами, граф?

– Нет уж! Я хочу наконец посидеть спокойно. Пещеры, водопады и все такое прочее – это для молодых. А мне предоставьте возможность с удовольствием позавтракать в одиночестве. Ступайте же! Или вы боитесь, что я все съем?

– Ладно, мы через полчаса вернемся.

– Надень шляпу, если будешь сидеть на солнце, папа!

– Оставьте нам все же хотя бы несколько костей и обрезков, граф!

– Идите же, идите!