Наступило равноденствие. В холодных рассветных лучах статуя святого Христофора, покровителя путников, была отчетливо видна за рекой у Старого моста; над водой стелилась легкая дымка. Чистота света, спокойствие воздуха и небес стерли границы между живым и неживым миром, и каменный святой, казалось, на минутку задержался у моста, чтобы взглянуть с улыбкой на восток незрячими глазами. Небо сияло голубизной. Над темными горами всходило солнце, слепя своими лучами двух всадников, скакавших по Старому мосту, и заставляя их жмуриться и улыбаться. Перебравшись через реку, всадники двинулись дальше по длинной тенистой улице; восемь подков громко цокали по булыжной мостовой Заречья меж спящих еще домов. Один из ездоков обернулся на ходу, чтобы еще раз полюбоваться освещенной первыми лучами солнца колокольней кафедрального собора на той стороне реки.

– Посмотри, Амадей, какой свет!

Но Эстенскар продолжал упорно смотреть вперед, в дальний конец прямой улицы, и лишь нетерпеливо заметил:

– Поехали скорей! Моей лошадке не терпится пробежаться.

И действительно, его гнедой так и приплясывал на месте, а потом сразу перешел на рысь; следом за ним – и караковая кобыла Итале. Лошади были горячи, наездники отлично держались в седле, и приятно было смотреть на них, устремившихся из города навстречу первому восходу этой осени.

К восьми утра они добрались до Грассе, и с его крутых улочек Итале, оглянувшись, увидел разом весь Красной, раскинувшийся вдоль озаренной солнцем реки, над которой курился пронизанный утренним светом туман. Миновав Грассе, всадники проехали по горбатому мосту, и долина вместе с рекой и столицей скрылась из виду.

Весь день их со всех сторон обступали холмы; дул легкий теплый ветерок, принося запахи земли и древесного дыма; наконец, уже в сумерках, впереди в низине показалась деревня; мирные деревья, тростниковые крыши, дым над печными трубами обещали отдых и тепло очага после долгого дня в седле.

– Вон там, похоже, гостиница, – сказал Итале и принялся напевать «Красны ягоды на ветке осенью…»; его кобыла прядала ушами и бежала резво, стремясь к долгожданному стойлу и овсу.

Когда они въехали в деревню, на улицах под старыми деревьями было уже совсем темно; на ночном ветру поскрипывала вывеска «Золотой лев».

– Какое прекрасное место! – воскликнул Итале, спешиваясь.

В гостинице, кроме них, не было ни одного постояльца; они уселись перед очагом, и им подали отличное пиво и здоровенную жареную курицу с золотистой хрустящей корочкой, от которой они быстренько оставили одни косточки. Поев, Итале с наслаждением вытянул длинные ноги и для полноты ритуала раскурил глиняную трубку, поданную хозяином «Золотого льва».

– Никогда не видел, чтоб ты курил, – заметил его друг.

– А я никогда и не курил, – подтвердил Итале. – Как нужно обращаться с этой чертовой трубкой, чтобы она не гасла?

Эстенскар продолжал наблюдать за ним, поскольку Итале, удовлетворенно развалившийся в кресле и попыхивавший трубкой, совершенно этого не замечал.

– Я рад, что мы путешествуем вместе, – промолвил Эстенскар.

– Да, хорошо! – откликнулся Итале.

Эстенскар улыбнулся и стал смотреть в огонь.

– И хорошо, что мы наконец выбрались из города, – продолжал Итале. – Ты завтра попробуй мою кобылу, у нее чудесный аллюр! Господи, как давно я не ездил верхом, да еще на такой отличной лошадке! Это же настоящий праздник. Даже больше чем праздник. Спасение… – Итале помахал в воздухе трубкой, которая снова погасла. – Во мне скопилось столько всякой ерунды, Амадей! Я был ею просто битком набит. А теперь снова пуст и свободен. Наконец-то! Воздух, солнце, тишина, простор…

Эстенскар встал и подошел к двери, которая выходила прямо на деревенскую улицу – даже порог не отделял утоптанную землю снаружи от земляного пола внутри. Тьма под раскидистыми дубами казалась материальной, прохладной и мягкой на ощупь. Слышался легкий шелест листьев, поскрипывала вывеска над дверью гостиницы, сквозь черные ветви просвечивали крупные звезды, то пропадавшие, то вспыхивавшие вновь.

– Неужели все так просто? – До этого он так долго молчал, что Итале, одурманенный усталостью, свежим воздухом, пивом и сытным ужином, не сразу понял, о чем он говорит. – Ты отправляешься… создавать себя, создавать новый мир! Но ведь все, что ты хочешь сделать, увидеть, узнать, нужно сперва познать на собственном опыте; прежде чем стать таким, каким тебе хочется, нужно пройти через испытания. И вот ты покидаешь родной дом, приезжаешь в столицу, начинаешь путешествовать, не пропускаешь ничего, все стремишься попробовать сам, пытаешься создать себя заново, заполняешь собой весь мир – своими целями, желаниями, честолюбивыми устремлениями, – и вдруг в твоей душе совсем не остается места. Там просто повернуться негде…

– А теперь есть, – подхватил Итале. – Я же говорю: теперь я пуст, как этот кувшин из-под пива. Воздух, солнечный свет, тишина, простор.

– Ну, это ненадолго.

– Это-то как раз надолго. Просто мы с тобой не вечны.

Эстенскар прислонился к дверному косяку, глядя в темноту и прислушиваясь к тишине сельского края.

– Теперь, когда я наконец твердо знаю, что ничего выбрать не смогу, – проговорил он, – когда я понял, что никакого выбора и не существует, что я никогда не смогу жить так, как мне нравится, что все это было обманом, пустым тщеславием и бессмысленной тратой времени… когда я наконец сдался и прекратил попытки идти избранным мною путем, я сразу потерял его; я не слышу ничьих голосов, я заблудился. Я зашел слишком далеко, и пути домой нет.

Даже много лет спустя стоило Итале услышать, как кто-то произносит имя его друга, и в памяти сразу же всплывали эти мгновения – просторная комната с земляным полом, горящая свеча, кувшин из-под пива на дубовом столе, огонь в очаге, дрожащая на осеннем ветру темная листва за распахнутой дверью и тишина, в которой тихий голос Эстенскара звучал необычайно отчетливо, но все же будто замирал, поглощенный всеобъемлющей тишиной и царившим вокруг покоем.

– Но ведь, приехав в Эстен… – начал было Итале и умолк, понимая, как глупо прозвучит то, что он хотел сказать. И все же ему хотелось переменить настроение Эстенскара. Сам он был так счастлив в тот день, что жаль было отпускать от себя это счастье.

– Это уже не мой дом, – сказал Эстенскар. – Слишком поздно. Одна дорога ведет на восток, другая – на запад, но в жизни для тебя не существует направления, пока тебе его не укажут. А ведь укажут непременно! Ты не сам его выбираешь. Ты всего лишь принимаешь то, что тебе предлагают. Если предлагают. Так зачем же я еду в Эстен? Сам не знаю. – Он говорил резко, бросая на друга мстительные взгляды, однако Итале давно уже понял, что Эстенскар сердится вовсе не на него.

– Но всегда очень многое зависит от того, где ты в данный момент находишься, – возразил он. – Иди сюда, сядь, и поговорим спокойно. Мы только что вырвались на свободу. Всего лишь. И пока что слишком рано всерьез беспокоиться о конечной цели этого путешествия.

Эстенскар послушался и снова сел за стол, поставив на него локти и уронив голову на руки. Пальцами он машинально ерошил свои жесткие рыжеватые волосы.

– Я вечно говорю и думаю только о себе! – с отчаянием сказал он.

– Ну и что? Этот объект вполне заслуживает внимания. Но хорошо бы…

– Если бы не ты, минувший год…

Оба смутились и некоторое время молчали.

– А твоя заветная мечта?.. С ней ты пока не расстался?

Эстенскар молча покачал головой.

– Значит, Эстен – тоже часть твоего плана? – продолжал тормошить его Итале.

– Не уверен. Я знаю одно: с тех пор как я все понял, я сразу почувствовал, что мне необходимо уехать из Красноя, и как можно дальше!

– Ты это знал еще во время нашей самой первой беседы. Помнишь? У меня дома.

– Да, мы еще сыр ели… Это было два года назад. И я тогда продолжал жить с Розали – наши отношения были в самом разгаре. Господи! Какой дурак!

Итале снова обследовал кувшин из-под пива, обнаружил, что он, как и следовало ожидать, совершенно пуст, и встал, сладко потягиваясь.

– Завтра, похоже, я ни рукой, ни ногой двинуть не смогу – совсем от верховой езды отвык.

– Послушай, Итале. Раз уж разговор зашел…

– Да? И о чем, интересно, он зашел? – Итале помрачнел.

– Что у тебя с Луизой Палюдескар?

– Я и сам себя все время об этом спрашиваю!

– Что, собственно, вдруг пошло не так?

– Не знаю. Не понимаю… Я не понимаю, чего она хочет!

– И никогда не поймешь… А чего хочешь ты?

Итале оперся о каминную полку, глядя в огонь.

– Спать с ней.

– И она тоже этого хочет?

– Я думал, что да.

– Но теперь она хочет большего?

– Нет… меньшего, – с трудом выговорил Итале. Он не знал, какими словами выразить то, что было на сердце. – Не понимаю. Мы любим друг друга, но… у нас ничего не получается. Мы не ладим. Мы без конца делаем друг другу больно. И я не знаю почему.

– «Не понимаю, не понимаю», – сказала соломинка, вспыхивая в костре… Видишь ли, Итале, влюбленность… да и любовь изобрели поэты. Поверь мне, уж я-то знаю! Все это ложь. Худшая из всех. Слово, не имеющее значения. Любовь – это не скала, а водоворот, который затягивает душу!

– Но должна же быть… Ну хорошо. Сейчас я как-то не готов говорить на эту тему. Пока что я от любви сбежал – на время, возможно. Надеюсь, что впоследствии многое увижу яснее. Когда-нибудь потом. Вот ты не желал оглядываться, когда мы уезжали из Красноя, и был прав!

Эстенскар кивнул, но на следующую ночь он снова вернулся к этому разговору. Переночевав в «Золотом льве», они целый день ехали верхом по очаровательной и удивительно тихой местности, а потом без сил рухнули прямо в свежее сено на сеновале в хлеву, завернувшись в попоны, одолженные им гостеприимным хозяином. Вокруг царили дивные ароматы – свежего сена, зерна, конского навоза, а за широким окном сверкали яркие звезды.

– Луиза пытается создать свой мир, – вдруг сказал Эстенскар. – Как и я когда-то. И она сама его разрушит – как это сделал я. Не позволяй ей сбивать тебя с пути, Итале!

– А где он, мой путь? Раньше я был уверен, что знаю это… Я не знаю даже, что правильно, а что неправильно, не знаю, какова цель моей жизни, что я вообще должен в этой жизни делать. Мне не по душе то, что Луиза называет свободой, – это не любовь, а какая-то интрижка! И эта вечная таинственность, недопустимость любых планов на будущее…

– Таково ее понимание свободы. И это совсем не так уж глупо. Ведь если бы она вышла за тебя замуж, то ты был бы свободен, а она угодила бы в ловушку! Любовь – это игра, в которой проигрывают все. Послушай, Итале, я больше не стану поднимать эту тему; я отлично понимаю, что не мое это дело. Но я знаю Луизу много лет, я вполне мог бы влюбиться в нее, если бы не встретил ту, другую. Учти: она очень похожа на меня. Она хочет выбирать сама. Стоит ей увидеть кого-то, и она уже не может оставить этого человека в покое – ты, например, не знаешь и, я надеюсь, никогда не узнаешь, какая ревность пожирает ее, когда она на тебя смотрит. Но я-то знаю ее хорошо! Берегись – и ее, и меня. Мы, если дать нам волю, способны уничтожить тебя, разрушить твою жизнь. – Голос Эстенскара звучал холодно, но в нем слышалось какое-то странное веселье.

– Неправда, этого вы сделать не можете, – сказал Итале медленно и отнюдь не весело.

– Иди один, – прошептал Эстенскар. – Один.

В огромном квадрате распахнутого окна восхитительно сияли звезды – в зените Вега, чуть в стороне созвездие Льва, похожее на серп, забытый среди серебристых колосьев пшеницы, дальше созвездие Лебедя, качающегося на волнах звездной реки, а на юго-западе – созвездие Скорпиона, значительно более крупное, чем прочие созвездия, и холодно светящееся в теплой земной ночи. Внизу похрапывали и посапывали лошади и скотина, спали чутким звериным сном. Еще пели запоздалые сверчки, которым более не нужно было перекрикивать голоса людей. Итале уснул довольно быстро и, проснувшись еще до рассвета, увидел в окне сереющие небеса, точно бесцветные воды реки, в которых еще светил блекнувший Орион, охотник и воин зимней поры.

В тот день они добрались до Сорга, небольшого городка у слияния рек Сорг и Рас, а затем, проехав несколько километров по берегу Раса, пересекли границу провинции Фрелана и оказались в Полане. И сразу же поднялся восточный ветер, словно поджидавший их там и принесший с собой холод тех бескрайних и пустынных горных просторов, над которыми он пролетал. Друзья остановились в деревенской гостинице, где их всю ночь будило блеянье множества овец, сгрудившихся на ближнем лугу, позвякивание овечьих колокольчиков и громкие голоса гуртовщиков, пировавших внизу, в общей гостиной. На следующий день стало совсем холодно; с рассветом легкий туман рассеялся, и на небе от края до края разлилось бледное сияние зари, но всходившее солнце казалось маленьким и тусклым. Теперь они ехали на юго-восток, и ветер бил им прямо в лицо. Пахотные земли вокруг становились все беднее и вскоре сменились лугами, которым, казалось, не будет ни конца ни края. Весь день они ехали одни между небом и землею и лишь изредка видели деревья, ручей, дом или людей. Дорога шла вверх, и всадникам потребовался целый день, чтобы подняться метров на триста. По мере приближения к Эстену холмы вокруг становились все круче, а изредка попадавшиеся крестьянские домики все беднее; эти лачуги жались со своими хлевами и овчарнями к западным склонам, надеясь укрыться от непрерывно дующих в этих местах холодных ветров. Путники миновали деревушку Колейю, когда солнце клонилось к западу; до Эстена им оставалось преодолеть еще километров семь, и туда они добрались уже в полной темноте. Итале смог разглядеть лишь огни огромного дома среди деревьев под холмом, своей округлой вершиной защищавший дом от восточных ветров и закрывавший восточную часть неба. И повсюду вокруг виднелись силуэты холмов, темные на фоне звездного неба, а на земле – ни огонька, только призрачный звездный свет да ярко горящие окна господского дома, казавшегося одиноким, точно корабль в морском просторе. Быстро поужинав вместе с братом и невесткой Эстенскара, путешественники отправились спать. Итале отвели комнату в юго-восточной части дома; он успел заметить, что в ней высокий потолок, очень немного мебели и выскобленные добела полы; собственно, весь дом показался ему примерно таким же. Все здесь пахло сельской жизнью и покоем. И стояла полная тишина.

Проснувшись поздно, Итале открыл глаза, и навстречу ему хлынул поток яркого солнечного света. Во дворе, видимо прямо под его окошком, распевал мальчишка-конюх, чистя скребницей похрапывающего и нервно переступающего коня. Итале никогда не слышал этой песни и местный говор тоже разбирал с трудом.

Старинная сложная мелодия, которую выводил хрипловатый, но звучный голос парнишки, вилась, точно ручей меж валунов, и все это было как бы частью живого ясного ветреного утра за окном. Итале вскочил, полный энергии и готовый к любому следующему повороту своей судьбы.

Завтракали они с Амадеем в длинной столовой; Ладислас Эстенскар «ушел в поля», как сказала его жена. Она тоже присела за стол вместе с ними, но завтракать не стала: она встала уже давным-давно, вместе с мужем. Это была тихая темноволосая восемнадцатилетняя женщина. Замуж она вышла всего пять месяцев назад и держалась скорее как девочка у себя дома в присутствии гостей, а не как хозяйка. Деверя своего она явно побаивалась и искренне им восхищалась. Зато с Итале они общий язык нашли сразу, и он заявил Амадею, когда они, отправившись на прогулку, поднялись на вершину нависавшего над домом холма:

– А знаешь, мне очень нравится эта твоя сестренка!

– Что ж, Ладислас – человек разумный.

– И со вкусом! В городе таких девушек не бывает. Я знал одну, очень похожую на нее, – у нас, в Малафрене…

– И что с ней стало, с той девушкой из Малафрены?

– Ее послали в монастырскую школу в Айзнар, а потом выдали замуж за богатого вдовца… Я бы на месте ее отца никогда не позволил ей в город уехать. Город таких девочек только портит. Господи, какой потрясающий вид!

Теперь дом и хозяйственные постройки оказались прямо под ними и жались в конце небольшой долины у опушки редкого, беспорядочно растущего леска. А повсюду вокруг холма, на голой вершине которого они стояли, до самого горизонта видны были такие же бледные округлые холмы, слегка будто подсиненные сухим, чистым, пронизанным солнцем воздухом. Трава на них была короткая, как щетина. Тут и там виднелись отары овец, похожие на сероватые головки отцветшего одуванчика; овечьи колокольчики легонько позванивали, наполняя все огромное пространство странной, фантастической музыкой. К северу, за лесом, на морщинистой вершине повыше других холмов, виднелось нечто, издали напоминавшее то ли стену крепости, то ли башню.

– Что это там, Амадей?

Эстенскар, смотревший в другую сторону, обернулся, и тут же ударивший в лицо ветер и яркий свет заставили его зажмуриться. Итале показалось, что худощавое, даже резковатое лицо друга сделано из того же материала, что и эти высокогорные, блеклые, засушливые равнины.

– Башня-то? Она называется Радико.

– Это замок?

– Крепость. Ее взорвали, когда шла война Трех Королей. От нее мало что осталось.

– А кого из королей эта крепость поддерживала?

– Претендента. Здешние жители никогда не бывали на стороне победителя…

У подножия холма бешеный ветер чувствовался значительно меньше, и можно было наконец вздохнуть с облегчением. Стены домов и деревья как будто давали убежище от бескрайних бледных просторов.

В воротах они встретились с Ладисласом и вместе с ним отправились на конюшню посмотреть коней, которых Амадей купил в Красное. Ладислас искренне похвалил гнедого, потрепал его по холке и заявил:

– Ты всегда, Амадей, в лошадях хорошо разбирался. – Было совершенно ясно, что он очень рад приезду младшего брата, любит его, восхищается им и немного его побаивается.

После обеда они втроем поехали осматривать поместье. Старший из братьев оживленно беседовал с Итале о хозяйстве, младший в основном молчал. В Монтайне тоже разводили овец, но Итале с ними дела практически не имел и никогда не видел таких больших отар и столь обширных пастбищ; все это произвело на него огромное впечатление, он был совершенно очарован здешними местами и без конца задавал Ладисласу вопросы, на которые тот отвечал все более обстоятельно и конкретно, обнаружив, что разговаривает с человеком, «поработавшим в полях». В какой-то момент Ладислас даже начал забывать, что его гость – «столичный литератор». Они привязали лошадей неподалеку от глубокого, обложенного камнем колодца и подошли заглянуть в его бездонную пасть, потом снова вскочили в седла, но с места так и не тронулись: Ладислас и Итале живо и страстно обсуждали главную проблему земледелия в Монтайне – нехватку поверхностных источников воды. Амадей молча и терпеливо сидел на старой спокойной кобыле из здешней конюшни и задумчиво рассматривал далекие холмы.

Уже на пути домой он заметил, обращаясь к Итале:

– Как все-таки это странно – вернуться после стольких лет. Словно приехал в чужую страну, совершенно чужую, и вдруг обнаруживаешь, что прекрасно говоришь на здешнем языке…

В тот вечер после ужина они вчетвером сидели у камина и беседовали. Жена Ладисласа постепенно освоилась с гостями и, когда Амадей что-то сказал об уже сданной в типографию своей новой книге, спросила негромко:

– А вы ее с собой не привезли?

– Только черновик. Рукопись сейчас у Рочоя в издательстве; он обещал, что к началу двадцать восьмого года книга выйдет.

– Дживана ведь только о тебе и говорила все время, – заметил Ладислас, с улыбкой глядя на Амадея. – Очень ей было интересно, как выглядит младший из братьев Эстенскар.

– Ну вот, это я и есть, и я очень рад, что меня хоть кто-то ждал. И что впервые моя отвратительная репутация никому не вредит.

– Амадей просто устал от славы, – сказал Итале. – Но я надеюсь, скоро ему надоест быть от нее усталым. К тому же он всегда довольно презрительно относился к собственным творениям; чем лучше у него получилась книга, тем больше он ее презирает! Та, что вот-вот должна выйти, по-моему, просто прекрасна, судя по тому, как пренебрежительно он о ней отзывается.

– Это роман? – заинтересовалась Дживана. – А как он называется? Не могли бы вы немного рассказать о нем?

– Он называется «Дживан Фоген»; это имя главного героя. – Амадей проявлял удивительное терпение и явно старался ничем не смутить свою юную невестку. – В общем, роман получился довольно мрачный. И по-моему, не слишком удался.

– Вот видите? – воскликнул Итале. – Никто романа еще не читал, но автор уже сообщил всем, что роман этот никуда не годится!

– Ну, не то чтобы он совсем никуда не годился, – возразил Амадей. – Если бы это было так, я бы его вообще печатать не стал.

Ладислас усмехнулся; ему то ли нравилось, что Итале поддразнивает его брата, то ли хотелось действительно «завести» Амадея.

– Ну да, с твоей точки зрения, обычная посредственность, – нашелся Итале.

– Вот именно. Он должен был быть совсем иным. И он действительно не так хорош, как роман Карантая. А жаль.

– Вы имеете в виду «Молодого Лийве»? – спросила Дживана робко. Глаза у нее стали очень большими и потемнели от волнения; стиснутые руки скромно лежали на коленях.

– Вот вам «молодой Лийве», так сказать, лично. – Амадей указал на Итале, которому, в свою очередь, пришлось покраснеть.

– Какие глупости ты говоришь, Амадей! – громко возразил он. – Карантай начал писать свой роман задолго до того, как познакомился со мной… И, кроме того, у нас с Лийве нет абсолютно ничего общего…

– Наш дорогой Сорде тоже устал от славы, – усмехнулся Амадей.

– У Сорде ранено самолюбие, а потому он и не в состоянии ничего умного придумать тебе в ответ, – парировал Итале. – А не пианино ли это прячется там, в углу?

Это оказались маленькие клавикорды с потрескавшимся лаком, и Дживана по просьбе присутствующих сыграла несколько обычных салонных пьесок прошлого века. Пока она играла, Ладислас, точно защищая свою юную жену, стоял с нею рядом и переворачивал ноты. Потом они вместе спели шотландскую песенку о любви (как это называлось в пожелтелом сборнике), и голоса их, выводя прихотливую мелодию, звучали сдержанно и чисто. Они, конечно же, пели эту песенку и раньше, подумал Итале, когда оставались вдвоем в своем уединенном жилище. Пели просто так, для собственного удовольствия. Но так и должно быть, думал Итале, как же им удалось отыскать эту простоту? И мгновение в мирной гостиной под звуки музыки и треск очага ему казалось, что жизнь вообще бесконечно проста, если смотреть в нее без страха, что, когда хочется пить, нужно лишь приглядеться – и увидишь совсем рядом, какой бы сухой ни была земля, глубокий колодец, полный чистой, прозрачной воды…

Но здесь из-под земли бил не его источник, да и земля была не его.

В Эстене Итале прожил неделю. Он ходил по полям и пастбищам с Ладисласом, ездил с Амадеем охотиться в лес, а по вечерам беседовал с обоими братьями и Дживаной. Он чувствовал себя здесь как бы наполовину дома, потому что его окружал привычный быт сельской усадьбы, и наполовину в гостях, поскольку был чужд скромной молчаливой жизни здешних обитателей, их тяжкому труду, Амадей все чаще отмалчивался, говорил очень редко, отрывисто, а порой и невпопад, точно с огромным трудом отрываясь от каких-то своих глубинных мыслей. В последний день Итале предложил ему поехать верхом к разрушенной крепости, к Радико.

– Нет, – отрезал Амадей, но, осознав, видно, как грубо и странно прозвучал его отказ, все же ворчливо пояснил: – Ничего интересного там нет. И мне бы… Видишь ли, я хотел бы съездить туда один. Ты уж меня прости. – Лицо у него вдруг стало отчего-то сердитым и каким-то ожесточенным; глаза выдавали душевное страдание.

Господи, подумал Итале, до чего же все в жизни трудно ему дается! Он ничего не умеет воспринимать легко. Даже искреннее восхищение Итале, даже его нетребовательная дружба странным образом причиняли Амадею боль. Как и всякая любовь вообще. «Веревки обжигают мне руки», – говорил паромщик на ледяной реке в первом романе Эстенскара.

– Остался бы еще, хоть ненадолго, – попросил Амадей уже поздним вечером, когда Ладислас и Дживана ушли спать, а они с Итале еще сидели у камина.

– Я обещал. Меня там Изабер ждет.

– Ракава, лживый город… – промолвил задумчиво Амадей, глядя в огонь. – Не следовало бы тебе туда ехать, Итале! Только те, кто на востоке родился, могут его понять.

– Тогда поедем вместе. Поможешь мне со статьями, а?

Но Амадей только головой мотнул.

А на следующий день, стоя возле маленькой запыленной кареты, которая должна была отвезти Итале в Ракаву, он сказал:

– Когда увидишь зимой Карантая, скажи ему… – И довольно долго молчал. Потом пожал плечами, отвел наконец взгляд от пыльной и крутой деревенской улочки и закончил неожиданно: – Ладно, не важно.

Возница уже вскарабкался на козлы. Итале пора было ехать.

– Не задерживайся здесь, Амадей. Лучше поскорей возвращайся в Красной, к друзьям, – сказал Итале, протягивая руку и ласково касаясь плеча друга. Он бы, конечно, обнял его на прощанье, но Амадей отшатнулся и быстро проговорил:

– Хорошо. А теперь прощай. Приятного тебе путешествия.

И, более не взглянув на Итале, повернулся и пошел прочь. Тот некоторое время постоял в полном замешательстве, потом занял свое место, и карета тронулась, позванивая и поскрипывая на ходу. Итале оглянулся и в облаке пыли, поднятой лошадьми, увидел, что Амадей уже вскочил на спину гнедого и скачет по дороге в Эстен, а за ним спокойно трусит кобыла Итале с пустым седлом.