Днем в субботу Итале встречался с одним из своих авторов, которого считал первоклассным памфлетистом; он неожиданно прервал беседу, извинился и сказал, что ему совершенно необходимо уйти, чтобы повидаться кое с кем отъезжающим за границу. Памфлетист, испытывавший священный трепет перед конспирацией, ни о чем его более не спросил, так что Итале, расставшись с ним, быстро пошел по улице куда глаза глядят: ни малейшей конкретной цели у него не было. Городские дома вскоре сменились виллами, окруженными роскошными садами и высокими стенами; виллы сменились фермерскими домиками и просторами полей, а плиты мостовой – красноземом проселочной дороги. Над головой раскинулся огромный купол переменчивых апрельских небес; небесная голубизна отражалась в лужах и глубоких колеях, залитых водой после утреннего дождя. У оград цвели грубоватые полевые цветы; всходы зерновых в полях были ярко-зелеными. Дорога уходила далеко за горизонт и казалась удивительно прямой; она была проложена еще римлянами, называлась Римской и пересекала всю Западную провинцию вплоть до гарнизона в Аква-Нерви. Сейчас эта дорога была пуста, и поля вокруг тоже были пусты, лишь какой-то одинокий пахарь махнул Итале в ответ на его приветственный жест. Это была добрая, ласковая земля, несколько однообразная, но удивительно благородная в своей ясной и нерушимой целостности. Итале шел прямо вперед, чувствуя смутное удовольствие от свежего ветра и грубых комьев земли под ногами и удивительно ясно замечая самые неожиданные вещи вокруг себя – дикий ирис на обочине дороги, тень от облачка, мчащуюся по полю, жаворонка, играющего в вышине, блестящий, промытый дождем камень…

Через четыре дня он должен вернуться в Красной. Мысль об этом не давала ему покоя. Что же ему делать дальше? Как быть? Его уже тошнило от бесконечного перебирания возможных вариантов, но перестать думать об этом он не мог. Как он позволил себе впутаться в столь неподходящую, невозможную любовную историю? Наследница огромного состояния, эффектная дама, имеющая множество поклонников, которая не может завести возлюбленного, без того чтобы об этом узнали ее братец и, возможно, полдюжины обожателей. А если они и не узнают, так она сама им скажет, потому что у нее не хватит терпения промолчать, слишком уж она капризна и нервна, слишком властолюбива. Испорченная девчонка. Гордая, чувствительная, испуганная девчонка; нет, женщина, рискующая собственной честью, предлагающая ему все и ничего не просящая взамен… Требующая от него лишь мужества, такого же, как ее собственное… Так вот какой независимости и свободы она хочет! А он? Какой свободы достиг он после стольких усилий? Каких результатов? Две комнатушки в Речном квартале, нерегулярно выходящий журнал с материалами пока что весьма неровными, бесконечная смена рабочих мест – он соглашался на любую работу, чтобы было чем платить за квартиру, – кружок бесполезных и постоянно меняющихся знакомых, которые все как один клянутся в преданности их общему делу, однако постоянно спорят и ссорятся… Неужели это все его достижения? Неужели только в этом и будет заключаться вся его жизнь? Неужели ради этого он покинул Малафрену?

Для либералов средства оправдывают цель. Чтобы обрести свободу и независимость, нужно жить свободно и независимо. Луиза стремится к свободе, она ведь и ему предлагала свободу, а он настолько запутался в непредвиденных обстоятельствах, детских сомнениях, общепринятых условностях и моральных соображениях, что готов был уже от ее предложения отказаться! Да мужчина он, в конце концов, или нет? Возможно, до настоящего мужчины ему еще далеко. Он до сих пор еще мальчишка. Но теперь пора настала, и он становится настоящим мужчиной! Но какую роль он будет играть? Станет настоящим, радикально настроенным журналистом или же просто любовником баронессы?

А почему, собственно, нельзя быть одновременно и тем и другим? Неужели во имя свободы нужно блюсти целибат? Ведь свобода – это не религия, а он – не ее святоша!

Итале быстро шагал по дороге среди залитых ярким полдневным солнцем полей и спорил сам с собой настолько яростно, что порой даже начинал размахивать руками перед лицом невидимого оппонента. Но все это время в глубине души он знал твердо: пойдет он к Луизе Палюдескар или не пойдет, вернувшись в Красной, это в любом случае не главная причина, способная повлиять на тот выбор, который ему предстоит сделать. Собственно, таких причин было множество, однако он чувствовал, что нечто в его душе, нечто целостное и абсолютно безразличное ко всему остальному, еще скажет свое последнее веское слово, а теперь ждет лишь знака, чтобы это слово сказать.

Дорога пошла вверх, огибая холм, одну из тех невысоких складок на поверхности земли, которыми была покрыта вся расстилавшаяся вокруг огромная равнина. Подъем был настолько пологим, что Итале не заметил, как оказался на вершине холма. Он остановился и оглянулся. Айзнар, раскинувшийся километрах в восьми у него за спиной, был сейчас виден как на ладони – черепичные крыши краснели в лучах клонившегося к западу солнца, шпиль кафедрального собора четко вырисовывался на фоне голубых небес, все вокруг дышало покоем. Неподалеку Итале заметил развалины какой-то хижины – несколько камней да изъеденные дождями доски. Он присел на то, что вполне могло быть когда-то крыльцом или очагом, чувствуя, что находится сейчас как бы между городом и солнцем в небе. Свежий ветер, гулявший по просторной холмистой равнине, наконец выдул у него из головы все лишние мысли. Он просидел так довольно долго, слушая, как шуршит ветер в молодой траве. Он жаждал того душевного покоя, той отделенности от внешнего мира, той тишины, что царствовали в его душе в далекие солнечные дни, в те счастливые годы, что он провел на берегах озера Малафрена. То была подлинная свобода, но теперь все это куда-то ушло, исчезло. Он давно потерял ее, ту свободу. Итале посмотрел на юг: те же длинные ряды холмов, похожих на бесконечные застывшие волны моря, уходили куда-то за горизонт, тонувший в нежной голубоватой дымке.

«Если бы я мог прожить лет семьсот…» – вспомнил он вдруг.

Тогда они сидели на балконе – Лаура в белоснежном платье, Пьера и он, Итале; был летний вечер, уже спускались сумерки, и гора Охотник высилась темной неясной громадой на том берегу озера, сверкавшего в последних отблесках заката. Он сказал, что хотел бы отправиться путешествовать в Китай и в Америку; Лауре хотелось повидать вулканы, а Пьере… Что же сказала тогда Пьера? Какого черта! Пьера же сейчас в Айзнаре! Она вовсе не там, не в тех летних сумерках над озером, которые вспоминаются ему с такой сладостной болью; да и самого его уж больше там нет… Пьера сейчас здесь, под одной из этих красных черепичных крыш, учится в какой-то монастырской школе, а Белейнин, с которым он познакомился у маркизы, ее родственник!

Итале встал, потянулся и решительно двинулся назад. Неужели он пал так низко, что, целых две недели находясь с Пьерой Вальторскар в одном городе, даже не даст ей о себе знать? Нет уж, этого он не допустит!

Около пяти он уже стучался в дверь дома Белейнинов.

– Графини сегодня нет, сударь, – вежливо ответил старый слуга, хотя и посматривал на покрытого пылью незнакомца с недоверием.

Итале спросил, где он мог бы найти ее.

– Графиня учится в школе при монастыре Святой Урсулы, – ответил слуга. – Это в Старом городе, на той площади, где Круглый фонтан.

Графиня… графиня! Это Пьера-то, девочка с веснушками на шее?.. По улице Фонтармана Итале вышел прямо к Круглому фонтану и увидел перед собой большой чопорно-аккуратный дом с решетками на окнах. Привратник, открывший дверь, сообщил ему, что накануне Пасхи все посещения запрещены, и предложил приходить в следующую субботу. Итале сослался на то, что в среду уезжает, и подкрепил свои слова серебряной монеткой, которую его правая рука сама сунула привратнику в карман так, что левая ни о чем не узнала. Это сыграло свою роль, и он оказался в приемной, где стоял жуткий холод, а из мебели имелись четыре стула с прямыми спинками и одна совершенно неподвижная монахиня. Итале обратился к ней со слезной просьбой о свидании, и эта особа, похожая на статую, вдруг ожила и позвала другую монахиню, постарше. Итале, оставаясь неизменно покорным и изысканно-вежливым, решил добиться своего во что бы то ни стало; это решение зародилось в нем еще там, в разрушенной хижине на вершине холма, и крепло с каждой минутой. Вторая монахиня, выслушав его, куда-то ушла, а первая вернулась на прежнее место и опять превратилась в некий предмет меблировки. И тут в комнату вошла Пьера.

– О, Итале! – воскликнула она радостно.

Они обнялись и поцеловали друг друга в губы.

– Ах, Итале, дорогой!

У нее на глазах блестели слезы, но она радостно смеялась и все всплескивала руками, не зная, как ей вести себя дальше. Итале тоже был очень рад ее видеть и тоже отчего-то смущен.

– Черт возьми, да тебя просто не узнать! – воскликнул он с искренним восхищением, и она снова рассмеялась:

– Пожалуйста, больше не произноси здесь таких слов! А вообще-то, я выросла на целых пять сантиметров!

– У меня такое ощущение, что я домой вернулся, так я рад видеть тебя!

– Я знаю… Я тоже ужасно рада… И ты все так же говоришь по-маалафренски! Пойдем же, присядь, нам совсем не обязательно стоять.

Вид у Пьеры стал по-монастырски благочестивым. Итале показалось, что теплое солнышко закрыла черная холодная туча. Он послушно сел на неудобный стул с высокой прямой спинкой, но почти сразу же снова вскочил.

– Да не могу я сидеть! – воскликнул он, и Пьера прыснула было, но тут же умолкла, точно погас последний солнечный лучик. – Как странно видеть здесь – тебя! – сказал Итале, заложив руки за спину и с отвращением оглядывая мрачную комнату.

– Я знаю.

Четыре стены, четыре стула, две двери… Он с трудом заставил себя снова посмотреть на нее.

– Ты давно в Айзнаре? – спросила Пьера.

– Дней десять. Мне, конечно, следовало бы раньше прийти… но у меня было назначено столько встреч, время так и летело. Ты уж прости, что я нарушил ваш здешний распорядок.

– Ну что ты! Иначе я бы и вообще тебя не увидела.

– Тебе здесь нравится?

– Да, здесь очень мило.

– А домой ты когда поедешь?

– Я окончу школу в июне и сразу перееду к Белейнинам, поживу пока у них, – сказала она как-то неуверенно, словно хотела добавить что-то еще, но колебалась. Держалась она, впрочем, очень спокойно; простое серое платье и белый фартук очень ей шли. – Ты никому не скажешь, Итале? И в письме не напишешь? Пожалуйста, не надо! Потому что я еще не получила ответа от папы, а письмо, в котором я все ему рассказала, отправила только что… Знаешь, я ведь тоже, наверное, не поеду домой, я собираюсь жить здесь, в Айзнаре. Я обручена, Итале, и выхожу замуж. На Рождество. Или следующей весной, после Пасхи.

– Понятно… Что ж, я очень за тебя рад, – смущенно пробормотал Итале. – И за кого же ты?..

– За Дживана Косте. Он адвокат. Ты знаком с Белейнинами? Они так добры ко мне! Я очень их люблю… А Дживан – их друг. Свадьба будет очень тихой и скромной, ведь он вдовец и у него есть маленький сын.

Итале никогда не слышал, чтобы Пьера говорила таким странным, высоким голосом и в то же время так важно, точно настоящая юная дама.

– Я очень люблю маленького Баттисте! – прибавила она.

Ну что ж, все это просто прекрасно! Все здесь, оказывается, очень добры и влюблены друг в друга! Только с какой стати ему-то она все это говорит? Да нет, пусть продолжает, пусть выходит за своего чертова вдовца, не все ли равно…

– Я полагаю, на этом все и кончится, – вдруг сказал он.

– Что кончится, Итале?

Он только рукой махнул:

– Да наша с тобой дружба! Та часть нашей жизни, когда все мы друг друга понимали.

– Совсем не обязательно! – возразила она тем же высоким, «дамским» голосом. – И когда ты будешь приезжать в Айзнар, то мы, я надеюсь, будем с тобой видеться. А летом, возможно, будем встречаться еще и в Малафрене…

– Вряд ли. Мы покинули Малафрену, – сказал Итале. – Хотя мне понадобилось немало времени, чтобы это усвоить. Жизнь – это не замкнутое пространство, а вечная дорога; и если что-то оставишь позади, там оно и останется и отныне будет для тебя как бы потеряно. Повернуть назад ты никогда не сможешь. Вот так. А потому мы с тобой, скорее всего, больше не увидимся.

– Может быть, – кивнула она, соглашаясь.

Последовало длительное молчание.

– Ты счастлив в своем Красное? – спросила вдруг Пьера.

– Счастлив? Нет, по-моему, не особенно. Но я делаю то, зачем туда приехал.

– Я иногда читаю твой журнал.

– Неужели вам здесь разрешают читать столь сомнительное издание? – Итале с мрачной усмешкой окинул взглядом стены и двери.

– Не здесь, конечно. Знаешь, твои статьи стали очень интересными.

– Не знаю уж, чем тебя так заинтересовала жизнь краснойских ткачей, ютящихся в трущобах, но все равно спасибо. – В ее голосе он слышал искреннюю поддержку, в своем – сплошное лицемерие. Так что продолжать этот разговор было ему уже не под силу. – Я должен идти, Пьера, – сказал он бесцветным тоном, и она повернулась к нему. – До свидания.

И она, взяв его руку обеими руками, прошептала:

– До свидания, Итале!

Вот и все. Выйдя на площадь, он остановился у двухъярусного Круглого фонтана – сплошного переплетения серебряных струй – и машинально посмотрел на часы; они, как всегда, показывали половину третьего. Итале вспомнил, что колокол на кафедральном соборе только что прозвонил: должно быть, уже шесть. По всей видимости, он безнадежно опоздал на встречу с двумя весьма полезными и богатыми людьми, которые, кажется, готовы были поддержать журнал материально. Он поспешил в кафе, где была назначена встреча. «Жизнь – это дорога, – услышал он в ушах свой собственный голос, и слова эти прозвучали бессмысленно и лживо. – Жизнь – это не замкнутое пространство, а дорога…» Ну да, совершенно точно: это дорога, ведущая в никуда, все дальше и дальше, без цели, без смысла… И невозможно повернуть назад или хотя бы остановиться; у этой дороги нет конца; и лучше всего идти по ней одному, никому не предъявляя никаких требований, ни перед кем не ставя никаких задач. И пусть мертвые хоронят своих мертвецов!

Двое мужчин, с которыми он все же успел встретиться в кафе, были довольно молоды; один только что окончил семинарию, второй пытался баллотироваться, но пока неудачно, в депутаты ассамблеи, заседание которой должно было состояться в сентябре этого года в Красное. Они были в восторге оттого, что Итале так хорошо знаком с их собственными проблемами и надеждами. Заметив это, он почему-то почувствовал к ним неприязнь и отвечал на их многочисленные вопросы все более сухо, а порой даже грубовато, но разочаровать их оказался не в силах. Распрощавшись с ними, Итале поспешил в гостиницу, куда перебрался после отъезда Палюдескаров. Он заказал себе отбивную, попросил принести обед ему в номер, уселся за стол и принялся просматривать местные издания и собственные записи, скопившиеся за последние несколько дней. Две недели пребывания в Айзнаре, похоже, оказались весьма полезными. Он нашел деньги для обоих журналов, собрал кое-какие материалы, и среди них были даже талантливые, отыскал богатых меценатов и немало поклонников своих изданий среди представителей среднего класса, следовавшего либеральной традиции, установленной в прошлом веке. Все это обнадеживало, но Итале был по-прежнему мрачен. Он привел в порядок документы, съел давно остывший обед и снова сел за работу. Ничего не поделаешь, вперед придется идти одному; бессмысленно искать себе спутника где-то в оставленном позади прошлом. Считай, что счастье еще возможно, делай свою работу как следует и не жалуйся. Только так. И живи один; чтобы быть свободным, необходимо жить в одиночестве.

У него разболелась голова, и он, желая унять боль, часов в одиннадцать вышел немного прогуляться. Улица Фонтармана была исчеркана черными черточками и пятнами теней от ветвей деревьев, просвеченных теплым светом, падавшим из окон домов; дул легкий ветерок, и вечерняя темнота казалась живой из-за шороха листьев, тихого говора и шагов прохожих. Вдруг кто-то окликнул Итале из-за столика уличного кафе. Он узнал этого человека: итальянец, Санджусто.

– Выпейте со мной кофе, Сорде!

Итале остановился, но за столик садиться не стал.

– Я хотел заглянуть в собор…

– О, у нас ведь нынче Пасха! Я тоже с вами пойду, вы не возражаете? Счет, пожалуйста! Пять кофе.

Дальше они пошли вместе.

– В понедельник я уезжаю в Англию, – сказал Санджусто. – Но теперь мне уже и уезжать отсюда не хочется, хотя я гораздо лучше говорю по-английски. Мне нравится ваша страна, нравится Красной. И Айзнар тоже нравится. И зачем только я в эту Англию собрался! – Он рассмеялся, показав крепкие белые зубы. – Впрочем, порой неплохо все же выбраться за пределы империи, верно? Но я думаю, что скоро вернусь сюда.

– Надеюсь, вас впустят после того, как мы опубликуем статьи, которые вы нам пришлете из Англии, – заметил с улыбкой Итале.

– О, здесь меня считают куда менее опасным преступником, чем на родине. Да и полиция ваша не так шустра, как у нас, в Пьемонте. Но останавливаться в Вене, чтобы получить разрешение на въезд, я точно не буду…

– А что, если мы подпишем ваши статьи псевдонимом?

– Почему бы и нет? В Турине я, например, был Карло Франчески. А вы, между прочим, выглядите усталым, Сорде.

– Я действительно устал.

– А я переполнен кофе, словно корабль, который вот-вот потонет. Каждый вечер я только и делаю, что пью кофе… Чем мне, собственно, еще заниматься?.. – Он снова засмеялся. – Такая у меня жизнь!.. Нет, вы только взгляните на этих бедолаг, – прошептал он, когда они миновали двоих полицейских в имперской форме, – как же им хочется домой, в свою Богемию, или откуда там они приехали! А впрочем, всем нам в пасхальную ночь хочется домой! Мы бы, например, непременно поплыли к мессе на лодке через озеро…

– Какое озеро?

– Лаго-д’Орта, – сказал Санджусто, произнося это название с каким-то особым удовольствием и нежностью.

Они подошли к собору; двери его были распахнуты, в полумраке поблескивало золото внутреннего убранства. Через площадь к собору со стороны старой части города направлялась небольшая процессия – монахини и воспитанницы, укутанные в шали. Итале узнал серые платьица девушек из монастырской школы – в таком же была сегодня Пьера… Она, без сомнения, сейчас среди старших девушек, идущих сзади с покорно опущенными головами. Только вряд ли она хочет видеть его, да и он не сумеет отыскать ее среди одинаковых стройных девичьих фигурок, укутанных в шали…

– Милые утятки, – сказал Санджусто. – Я их часто вижу днем, когда они выходят на прогулку – такие чистенькие, аккуратные, глазки сияют и все вокруг замечают! Мне нравятся девочки из монастырских школ; образование они всегда получают неплохое. Простите, я не оскорбляю ваших религиозных чувств своей болтовней?

– Нет! – рассмеялся Итале.

– Мне бы очень хотелось повидать те горы, откуда вы родом. Когда вы вчера рассказывали о них, я подумал, что все это очень похоже на мою родину.

– Я бы очень хотел, чтобы вы смогли поехать туда со мной, Санджусто.

– Вот и прекрасно! Все еще впереди. Если научиться ждать, все ожидаемое непременно случится. Это я испытал на собственном опыте. Научиться ждать – вот отличное занятие для изгнанника! Хорошо, я буду помнить о вашем приглашении, Сорде. Спасибо. Но пойдемте, месса уже начинается.

И они вошли в церковь, полную томления пасхальной ночи.

– Христос воскрес! – ликуя, пел хор, и музыка звучала в ночи, точно свет зари.

И светлая радость омыла вдруг сердце Итале – так дождь омывает порой камень на перекрестке, и он, точно бриллиант, вспыхивает в солнечных лучах, что внезапно прорываются сквозь тучи.