Я ошиблась, решив, что, если убийцы не видно за спиной жертвы, значит, он ниже ее ростом. Было другое объяснение. Убийца сидел и лишь слегка привстал, чтобы задушить молодую женщину.

На фотографии угадывалась ладонь Аделаиды Кристен на ручке коляски, но угол расположения этой ручки не позволял определить, где именно стоит сама коляска – непосредственно перед жертвой или сбоку, с противоположной от Аделаиды стороны, то есть справа от Розы Озёр. Я думала, Базиль Бонито сидел под зонтом напротив Розы, потому что это казалось логичным, но зонт на самом деле нужен был только для того, чтобы скрыть тот факт, что под ним никого нет.

От этой простой мысли у меня волосы на затылке встали дыбом.

Все сошлось.

Базиль Бонито, возможно, был стариком, но маразмом не страдал, как я предположила на секунду. Он был в здравом уме и понимал, что делает. Вероятно, он притворялся инвалидом, не будучи ни калекой, ни паралитиком, просто играл эту роль с элементарной целью отвести от себя любые подозрения. История знает примеры, когда люди, задумавшие убийство, симулировали недееспособность месяцами. А некоторые готовились к мести годами, перечитайте «Графа Монте-Кристо»!

Базиль Бонито, сидя на инвалидном кресле, был точно не выше головы Розы. Он надел черные перчатки, потому что было холодно или для того, чтобы не оставить отпечатков пальцев, вряд ли он думал, что в результате полиция примет его за негра, за единственного негра в городе М., то есть за Мишеля. Тут Базилю просто повезло – судьба сама подбросила правосудию другого подозреваемого. И от этой нехитрой мысли я похолодела.

Базиль смотрит на свои руки. Потом на Брюно, лежащего на полу. Он снова переводит взгляд на свои руки, словно не понимает, как такое случилось, словно только что очнулся и не ведает о том, что происходило до этого. Опять приступ. Но на сей раз он, похоже, превзошел себя. Базиль опять смотрит на Брюно, которому он только что вспорол живот. Его разум пытается осмыслить увиденное. Вроде получается – он может оценить серьезность своего поступка и его последствия. Слеза скатывается по щеке Базиля. Но не успевает она сорваться с подбородка, его губы, дрогнув неуловимо, расползаются в улыбке, поначалу совсем робкой. А потом он начинает хохотать.

На станции в городе В. ко мне в купе подсели мужчина и женщина. Мужчина устроился напротив, женщина – рядышком со мной, справа. Судя по всему, они были парой, он спросил, не забыла ли она билеты, и получил в ответ заверение в том, что не забыла. После этого взгляд мужчины скользнул по мне и устремился в окно на здание станции. Когда поезд тронулся, мужчина снова украдкой покосился на меня. Сначала он изучил оценивающим взглядом мою грудь, затем медленно поднял взгляд к шее и остановил на губах. Если бы у его глаз были руки, он бы уже облапал меня с ног до головы. Заметив, что я пристально смотрю прямо ему в лицо, он вздрогнул и уставился на сельский ландшафт, который теперь простирался за окном поезда. Я не собиралась терпеть это мерзкое ощущение дольше возможного, поэтому встала и вышла из купе – в любом случае мне давно хотелось размять ноги. Закрывая дверь, я поймала спиной очередной его сальный взгляд.

По коридору пришлось идти, разведя руки в стороны, чтобы можно было опереться о стенку: поезд ощутимо покачивался на ходу. Увидев указатель с извещением о вагоне-ресторане, я решила зайти и выпить бокал белого вина. До прибытия в город М. еще оставалось немного времени, а это наилучший способ его провести.

В вагоне-ресторане я села за столик и закурила сигарету, рассеянно глядя на чернеющие за окном поля, которые одно за другим проносились мимо с изрядной скоростью. Через несколько часов я встречусь с Базилем Бонито. Если все сложится для меня удачно, я по его глазам, если не по словам, пойму, виновен ли он в убийстве Розы Озёр, и все на этом закончится – я выиграю, Мишель выйдет на свободу, и мы отправимся в ресторан праздновать победу, снова очаруемся друг другом, начнем с самого начала наш роман, на сей раз безо всякой лжи, и наша любовь будет длиться до скончания времен. Наихудший сценарий предполагал следующее: Бонито поведает мне, что он видел Мишеля – «здоровенного негра, который душил красивую молодую женщину посреди зонтов и ничего не замечавших людей». Тогда мой мир рухнет. Я проиграю. И останусь одна, убитая горем.

Я сделала глоток вина, затянулась сигаретой и окинула взглядом вагон-ресторан. Большинство столиков были пусты – обеденное время еще не настало.

Вдруг в конце вагона открылась дверь, и вошел человек. Он был довольно далеко, и сначала я различила лишь его силуэт – невысокий, массивный. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые обычно не привлекают моего внимания. Однако я продолжала на него смотреть с некоторым любопытством, как разглядывают от скуки новоприбывших. Потом я заметила, что под курткой на нем рубашка в черно-желтую клетку, и сердце мое пропустило удар. Я разглядела наконец лицо мужчины и узнала Кристиана Озёра.

Он тоже меня узнал, его взгляд пересекся с моим, и Кристиан направился ко мне с улыбкой.

– Какая неожиданная встреча! – воскликнул он, остановившись у моего столика.

– Надо же, вот ведь совпадение! – отозвалась я. – Возвращаетесь из Парижа?

– Да, нужно было подписать важные документы. А вы, стало быть, тоже побывали в столице?

– Да, – кивнула я несколько нервозно.

– Можно к вам присоединиться?

– Пожалуйста.

Он подозвал официанта, заказал пастис[22] с водой и уселся напротив меня.

– Я так и не получил выплату по страховке, – сообщил Кристиан, не сводя с меня пристального взгляда голубых глаз.

– О, я же вам говорила: понадобится месяц или два, чтобы…

– Ладно, не буду над вами издеваться. Я все знаю.

– Что знаете? О чем? Я не поняла…

– Знаю, кто вы такая. – Кристиан замолчал, потому что официант принес его заказ, затем продолжил: – Вы страховой агент не в большей степени, чем я сам. Вы адвокат того… негра.

Его слова застали меня врасплох.

– И давно вы об этом знаете? – поинтересовалась я.

– С самого начала.

– С того дня, когда я приехала к вам на ферму?

Он кивнул, а мне стало невыносимо стыдно. Думаю, даже, мои щеки сделались пунцовыми, потому что я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. В груди поднялась жаркая волна.

– Я видел вашу фотографию в газете. Адвокат, который душит своего клиента при всем честном народе. Вы знаменитость, представьте себе. Однако эта история с гигантской ящерицей… не перебор, а?

– Почему вы тогда сразу не сказали, что узнали меня?

– Хотел проверить, на что еще способно ваше воображение. Признаюсь, вы были довольно убедительной, и, если бы я не вспомнил вас на фотографии, мог бы и купиться. Наверное, каждый адвокат должен быть немного актером. Вы меня знатно повеселили.

– Вы поступили жестоко.

Он сделал глоток мерзкой анисовой настойки. Я терпеть не могла ее вкус, запах, мужчин, которые это пьют. Ненавидела Кристиана за все, что он собой воплощал. Возможно, он никогда не бил Розу, но он разрушал ее жизнь своим равнодушием, и как знать, не исключено, что это еще хуже, чем побои от мужчины, который тебя любит.

– Что это вас вдруг понесло в Париж? – спросил он, посуровев.

– В Гамбург, – поправила я. – Я искала доказательства невиновности своего клиента. Это моя работа.

– Только не говорите мне, что вы верите в его невиновность!

– У меня нет необходимости верить, чтобы делать свою работу. Но это помогает.

Кристиан усмехнулся и перевел взгляд на дома, проплывавшие за окном вагона.

Мы проезжали через какую-то деревеньку. На такой скорости крыши и кирпичные фасады сливались в одну пеструю красно-белую ленту.

Я собиралась закурить вторую сигарету когда в конце вагона снова открылась дверь и вошел ребенок. Он был один и казался потерянным – наверное, искал свою маму потому что оглядывался и хныкал. К нему наклонилась какая-то дама, обеспокоенная судьбой малыша, но он в этот момент увидел Кристиана, тотчас успокоился и направился к нам решительным, хоть и неуклюжим шагом, вцепился в его колено и сказал: «Папа!»

Я рассматривала лицо ребенка и не верила своим глазам.

Такого просто не могло быть.

На этом лице была написана вся правда о том, что случилось на площади города М. И, увидев его, я в ту же самую секунду поняла, кто на самом деле убил Розу Озёр.

Возможно, это не так уж явно бросалось в глаза, но при внимательном рассмотрении не составляло труда определить, что Эдмон не был белым. Я имею в виду, он не принадлежал к белой расе. Вернее, принадлежал не только к ней. Цвет его кожи не был настолько темным, как у его настоящего отца, волосы казались светлее, а кудряшки были не такими крутыми и мелкими, более шелковистыми, но малыш был очень смуглым, а его нос – широким и приплюснутым. Не возникало ни малейших сомнений, что этот ребенок – мулат и что отцом его может быть только Мишель.

Нет, он никак не мог быть сыном Кристиана Озёра, и Кристиан должен был это понять в тот самый день, когда мальчик родился. Я вспомнила, что Роза написала в своем дневнике о реакции мужа при виде Эдмона. «Он воззрился на младенца, оцепенев от ужаса, не решаясь к нему прикоснуться. Перевел взгляд на меня, снова уставился на ребенка, достал сигареты из кармана рубашки, нервно закурил. "Поцелуй же своего сыночка, возьми его на руки", – улыбнулась я. "Ты шутишь, что ли? – процедил он сквозь зубы. – Откуда взялся этот монстр? Мне не нравится, как он на меня смотрит! Что у него с носом? А волосы, волосы!"».

– Ты что здесь делаешь? – спросил Кристиан Озёр у подошедшего мальчика. – Я велел тебе оставаться в купе.

– Я есть хочу.

– Дома поешь.

– Эдмон? – обратилась я к ребенку.

Он уставился на меня, удивленный, что незнакомка назвала его по имени, потом кивнул молча, совсем оробев.

– Я много о тебе слышала, знаешь, – улыбнулась я ему. – Ты сказал, что хочешь есть, дружок?

Он посмотрел на отца, который сидел, отвернувшись к окну. Я подозвала официанта и попросила сделать бутерброд с маслом и ветчиной для ребенка, а потом проводить его в купе.

– Номер четыре, – сказал Кристиан. – Места десятое и двенадцатое.

Официант наклонился и взял мальчика за руку:

– Идем, приятель, соорудим тебе перекус.

– Вы не любите его, да? – спросила я фермера, когда официант увел ребенка.

Кристиан Озёр, продолжавший смотреть в окно, не удостоил меня взглядом.

– На его лице написан ваш позор, верно?

Кристиан крепче сжал челюсти.

– Я ездил в Париж, чтобы оформить документы на его передачу в приемную семью, – произнес он наконец. – Семья живет в Париже, ему там будет хорошо. Лучше, чем со мной.

– Вы хотите сказать, что это вам будет лучше без него. Вы поступаете гнусно. Мальчик уже потерял мать. Теперь он должен потерять и отца?

– Я ему не отец! – отрезал Кристиан и сделал еще один глоток пастиса. – Этот ублюдок-полукровка никогда не дождется от меня отцовских чувств.

Слова его прозвучали как электрический разряд. И тогда я поняла. Я поняла, что Мишель был прав, когда сказал, что под конец их романа Роза его уже не любила. Я тогда обвинила его во лжи, напомнила о страховке, которую она оформила, указав его в качестве бенефициара, но теперь я знала, что это ничего не доказывало – не доказывало ее любовь к Мишелю, потому что деньги предназначались не ему, а их сыну. И еще я поняла нечто ужасное. Мишель не имел понятия, что ребенок от него. Он никогда не видел Эдмона, без сомнения, и долгое время не получал от Розы вестей, потому что мальчик мог стать оружием в его руках, для того чтобы попытаться ее вернуть. Да, она скрывала правду от Мишеля все это время, утверждая, что настоящий отец Эдмона – Кристиан. Она делала все, чтобы Мишель и мысли не допустил, что ее ребенок может быть не от мужа, что он от другого мужчины, а именно от него, от Мишеля. Теперь было ясно, что Роза, зная о финансовых проблемах любовника, застраховала свою жизнь в его пользу на случай, если с ней произойдет несчастье. Эти деньги предназначались Мишелю, чтобы он мог забрать сына к себе и заботиться о нем, потому что ждать заботы от Кристиана не приходилось, Роза это отлично понимала. Да, Роза понимала, что ее муж не станет опекать Эдмона, никогда не признает его своим сыном, и она заранее приняла меры. Роза боялась за свою жизнь, догадывалась, наверное, что Кристиан хочет ее убить, но она и представить не могла, что Мишель окажется в тюрьме как главный подозреваемый в ее убийстве. При этом она все сделала, чтобы ничего подобного не случилось, вырвала из своего дневника страницы, посвященные Мишелю, чтобы уничтожить его след в своей жизни. Вырвала из дневника и отдала ему.

Меня поразило это внезапное прозрение и простота цепочки событий. Я была в шоке оттого, что не увидела очевидного раньше, но как я могла догадаться? Мне не хватало кусочков пазла. Не хватало Эдмона. Чем больше я думала о сложившейся наконец картинке, тем больше убеждалась в своей право те. Теперь надо было только проверить дату в договоре о страховании жизни Розы. Я была уверена, что он был заключен после рождения ее сына.

– Это вы убили Розу да?

Кристиан повернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза.

– Знаете, – продолжила я, – в какой-то момент я действительно поверила в то, что ее убил Мишель. Но сейчас, когда я увидела этого мальчика, мне стало ясно, кто ее ненавидел всей душой, месье Озёр. Сейчас я понимаю, что Мишель ни за что не убил бы Розу если бы знал, что она выносила его дитя. В отличие от него, для вас Эдмон… это живое воплощение вашего позора. Смуглая кожа, курчавые волосы, темные глаза… Негр, которого вы так ненавидите, теперь живет в вашем доме. Негр, которого вы ненавидите, заронил семя в лоно вашей жены, и оно дало всходы. Вы увидели плод их любви. Серьезный повод для убийства жены, вы не находите? Повод, старый как мир, – ревность. У вас были все основания для подозрений в измене. Та история с духами и нападением «дикого зверя» не осталась незамеченной вами. Я прочла ее в дневнике Розы. И о вашем поведении в день рождения малыша. В тот самый день вы поняли, что ребенок не от вас, что у Розы был другой мужчина. Но неужто это вас удивило? Вы никогда не уделяли ей внимания.

Предложили обзавестись ребенком, чтобы ей было чем заняться, и вот что получилось… В общем-то, если бы ее любовник был белым, вы бы никогда о нем и не узнали, но Эдмон – мулат, и тут уж у вас сомнений не возникло. Тогда вы решили отомстить. Не ребенку и не его отцу, а собственной жене, которая вас предала и унизила. Вы старались скрывать мальчика от людей, признайтесь. Я сегодня увидела его впервые. Но, знаете, я уверена, что, если бы вы спросили у той дамы, которая говорила сейчас с Эдмоном, она бы ответила вам, что ей и в голову не пришло, что он мулат. Он всего лишь чуть смуглее других детей, и волосы у него курчавые, но не черные. Вспомните портреты Александра Дюма. Никто бы не догадался. Но вы-то знали наверняка, и вам этого было достаточно.

Кристиан Озёр молчал. Он не подтвердил изложенные мною мысли, но и не опроверг.

– Вы убили Розу задолго до того, как задушили ее физически. Роза была уже мертва, когда еще дышала рядом с вами. Женившись на ней, вы забрали ее жизнь. Удушение на площади было чистой формальностью… Как вы это сделали, Кристиан? Каким образом заручились поддержкой тридцати сезонных рабочих, чтобы обеспечить себе алиби? Почему они расписались в том, что в рождественское утро вы трудились вместе с ними в садах на своей земле? Вы задали мне задачку, которую я никак не могу решить.

Он покосился на наручные часы, которые на миг блеснули циферблатом в солнечном луче. Это была мимолетная оплошность – быстрый взгляд, едва заметное дрожание ресниц, – но от меня она не ускользнула. Часы у него на запястье были совсем новенькие, красивые. И тут мне кое-что пришло на память. Одна деталь, которая попалась в показаниях сезонных рабочих. Если я чем-то могу похвастаться, так это отменной памятью – редко забываю прочитанное.

В результате я разгадала одну из самых больших тайн в этом деле и поняла, каким образом Кристиану Озёру удалось обмануть своих людей.

У Мишеля есть право на один телефонный звонок в неделю. Но он ни разу им не пользовался с тех пор, как снова оказался в следственном изоляторе города М. Ему не с кем говорить по телефону. Но он непрестанно думает о своем адвокате. От нее нет никаких вестей со дня последнего визита, однако он не решается поверить в то, что больше никогда ее не увидит, что она утратила интерес к его делу и отказалась защищать его в суде. И вместе с тем он знает, что потерял любимую женщину и свою защитницу одновременно. Каждый день Мишель ждет, что порог его камеры переступит незнакомый человек с его досье в руках. Этот человек шагнет к нему, протягивая руку, и скажет: «Здравствуйте, месье Панданжила, я мэтр Адан, Ромео Адан, подменяю вашего адвоката. Она больше не хочет вас защищать».

Мишель без устали мерит шагами камеру от койки до стола и обратно. Хотя, конечно, мерит – это громко сказано, мерить там особо нечего, от койки до стола не больше метра. Сто шагов – сто разворотов. А может, он сделал уже тысячу – Мишель не знает, сбился со счета.

Он влюблен в нее, как раньше был влюблен в Розу. Возможно, глядя на нее, он видит Розу в ней. Хотя эти женщины совсем не похожи. По крайней мере, внешне. Роза была брюнеткой, его адвокат – блондинка. И по характеру они тоже различаются. Роза поначалу казалась более покорной, смиренной. Его адвокат – воительница, которая никогда ни перед чем не отступает.

Еще Мишель думает о Яунде, времени у него на это достаточно. Он вспоминает бескрайние просторы, сады и пальмы в городе на семи холмах. А потом открывает глаза и видит четыре стены в камере площадью шесть квадратных метров. Если бы его родственники знали, где он сейчас, сгорели бы со стыда. Отправиться на поиски работы и лучшей жизни, а в итоге оказаться в тюрьме на другом конце света, за пределами своего мира… Нет, никто не должен об этом знать.

Мишель стучит в дверь и ждет. Когда в окошко заглядывает надзиратель, он просит отвести его к телефону. Ему говорят, что сейчас он не имеет права звонить ни родственникам, ни друзьям. Но он хочет позвонить любимой женщине, услышать ее голос, убедиться, что она от него не отреклась.

– Я всего лишь хочу поговорить со своим адвокатом, – молвит Мишель.

– Почему вы посмотрели на часы?

– На часы?..

– Да, вы только что посмотрели на свои наручные часы. Бросили быстрый взгляд.

– Наверное, потому, что я заскучал. – Кристиан презрительно пожал плечами. – Или потому, что мы скоро приедем и мне пора вернуться в купе к Эдмону.

– Что это вы вдруг забеспокоились об Эдмоне?

Он снова пожал плечами и собрался встать.

– Своим работникам вы подарили такие же часы на Рождество? – задержала я его вопросом.

– Да, а что?

Все кусочки пазла легли на свои места, и перед моим мысленным взором окончательно оформилась картина хитроумного плана, который этот фермер придумал, чтобы обеспечить себе железное алиби.

– Поверить не могу… – вырвалось у меня.

– Чему поверить?

– Я знаю, как вы это сделали! – выпалила я, словно ребенок, который только что разгадал секрет фокуса.

– Что сделал?

– Обманули свидетелей!

– Тридцать человек заявили полиции, что я работал вместе с ними в то время, когда моя жена была убита. Тридцать! Вы хотите сказать, что я обманул три десятка взрослых людей? – Он хмыкнул и поднялся на ноги. – Мне пора.

– Вы гениальный преступник, месье Озёр! – заявила я. – Рождественские подарки! Думаю, я могла бы и не заметить столь важного обстоятельства, если бы относилась к своей работе беспечно и если бы не перечитала несколько раз показания каждого из ваших работников. Я вспомнила, что все они называли вас добрым хозяином, это и привлекло мое внимание. А добрым хозяином они называли вас потому, что на Рождество, то есть двадцать пятого декабря, в день смерти Розы, вы им нежданно-негаданно раздали подарки. Браслеты – женщинам, наручные часы – мужчинам. Некоторые – из тех, кто давно на вас работает, – были немало удивлены, потому что раньше вы их подарками не баловали. А точнее, это случилось в первый раз на их памяти. Так сказали люди, которые в рождественские праздники трудились на вас не год и не два. При расследовании уголовных дел столь внезапные изменения в привычках кого бы то ни было всегда очень настораживают. Ради измены или убийства приходится нарушать устоявшийся ход вещей…

Тут я почувствовала, что Кристиан пришел в замешательство. Он снова сел за столик, потому что я начала повышать голос, который у меня и так не слабый, и слушал не только с предельным вниманием, но даже – замечу, не рискуя ошибиться, – с некоторой опаской.

– В показаниях свидетелей, как опять же подсказывает мне память, говорится, что вы раздали своим людям подарки по случаю Рождества, а потом изволили приказать им взяться за работу, несмотря на праздник. У вас так заведено, что перед работой каждое утро нужно оставлять часы и украшения в шкафчиках, а затем уже надевать сапоги и идти на поля или в сады. Временем в течение дня распоряжаетесь вы сами – объявляете перерывы на отдых и на обед. Вы задаете распорядок дня, и работникам остается только слушаться вас, потому что сами они без часов во времени не ориентируются. Так было всегда, за исключением того дня, когда – какое совпадение! – знание точного времени понадобилось для того, чтобы обеспечить вам железное алиби. В тот день у каждого из работников-мужчин на руке появились красивые новенькие часы, которые вы им подарили, и произошло это, скорее всего, уже после того, как свои собственные часы они оставили в шкафчиках. Вы нарочно подождали, чтобы никто из них не заметил, что чудесные подарки… отстают на целый час. – Я рассмеялась, гордая собой, как никогда. – Подумать только, а ведь я всерьез рассматривала версию о том, что кто-то мог подкрутить стрелки на башенных часах мэрии! Ну разве не идиотка? Мне, знаете ли, сон приснился, месье Озёр. Да, есть у меня такой дар – порой я вижу вещие сны. Или, скажем так, упреждающие. Я унаследовала этот дар от отца, а он – от моего деда. Сон подсказал мне, что с часами что-то не так, но я не поняла, что именно и с какими. Думала, это башенные часы на здании мэрии у главной площади сломались и спешили на целый час или вы каким-то образом перевели на них стрелки. Я все слишком усложнила. Реальность, как это часто бывает, оказалась гораздо проще. А какие часы проще перевести? Башенные или наручные? Ответ очевиден.

Кристиан огляделся и снова пристально уставился на меня тяжелым взглядом.

– Согласно показаниям ваших работников мужского пола, – продолжила я, – двадцать пятого декабря вы отсутствовали между десятью и одиннадцатью часами утра. Розу Озёр задушили в одиннадцать тридцать одну а стало быть, вы оказались вне подозрений. Но если допустить, что вы перевели все подаренные наручные часы на час назад, как я уже сказала, тогда вас не было вовсе не между десятью и одиннадцатью, а между одиннадцатью и полуднем. Дорога от вашей фермы до города М. занимает сорок пять минут. Я это знаю, потому что засекла время, когда ехала к вам. Но на обратном пути мне удалось сократить это время на двадцать минут. Стало быть, вы выехали в одиннадцать, прибыли в город примерно в одиннадцать двадцать пять, углубились в толпу, отыскали в ней свою жену и убили ее. Впрочем, вы могли и сами привезти туда Розу. В этом случае вы сэкономили бы время на поисках, так что эта версия кажется мне более верной. Вы знали, что будет дождь – наверняка слушали прогноз погоды, – и решили, что такой денек отлично подойдет для убийства. Вы взяли с собой зонт, черные перчатки, а остальное запечатлено на фотографии, снятой репортером. Я пока не уверена только в одном – в том, что вы надели черные перчатки специально для того, чтобы подставить Мишеля. Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли это было так, ведь вы не могли знать, что именно в момент убийства репортер сфотографирует толпу. Я также не думаю, что перчатки вы взяли из-за холодной погоды. Когда я приезжала к вам под видом страхового агента, вы были на улице в коротких штанах и в рубашке, а стало быть, холодов не боитесь. Значит, вы просто не хотели оставить отпечатки пальцев на шее жены. До чего же вы омерзительны…

Он поаплодировал мне кончиками пальцев, чтобы не привлекать внимание посетителей вагона-ресторана, которых к этому моменту незаметным для нас образом прибавилось.

– Может, продолжим разговор в моем купе? – предложил Кристиан. – Здесь слишком много чужих ушей, к тому же я хочу показать вам кое-что интересное.

Он встал и зашагал прочь по проходу, не оборачиваясь, будто не сомневался ни на секунду, что я последую за ним. И разумеется, я последовала.

Кристиан осмотрел купе через застекленную дверцу, прежде чем войти. Там было пусто. Официант, наверное, еще не получил в вагоне-ресторане бутерброд, поэтому не привел Эдмона. Когда я вошла в купе, меня охватило странное чувство – смесь неловкости и тревоги, поначалу едва ощутимое напряжение в животе, мало-помалу ползущее вверх и сковывающее мышцы. Мне было все тяжелее дышать, но я постаралась скрыть нараставший страх.

Кристиан закрыл дверцу на задвижку, опустил шторку на окне и предложил мне присесть. Сам он занял место напротив, у окна. Пару секунд разглядывал уплывавший назад пейзаж, как будто вдруг остался один в купе или просто забыл про меня, но я знала, что это не так. Сейчас я занимала все его мысли, я стала главной его заботой и величайшей проблемой.

– Браво, мэтр, – произнес он наконец.

– Вы хотите сказать, что я права?

Он кивнул.

– И вы вот так просто это признаёте, месье Озёр?

– В суде бы не признал, конечно, если вы об этом. А так да, мои поздравления. Рукоплещу изо всех сил, в основном потому, что вы не можете доказать ровным счетом ничего из того, что мне рассказали. Ничего.

– Мне достаточно будет расспросить ваших работников, – ответила я на эти брошенные с гордыней и презрением слова. – Уверена, некоторые из них, если не все без исключения, должны были заметить, когда вернулись по домам, что их часы опаздывают на целый час… Шах, месье Озёр, – с улыбкой подвела я итог.

– Не советую их расспрашивать – выставите себя в очередной раз на посмешище.

– Почему же?

– Потому что в тот день после полудня я всем напомнил о правилах безопасности, которые действуют на моих землях, забрал у них браслеты и часы, подаренные мною утром, и разложил по шкафчикам, где они всегда оставляют свои вещи до конца рабочего дня. Как вы можете догадаться, заодно я выставил на всех часах правильное время… Ваше единственное доказательство моей вины улетучилось.

На этот раз пришел его черед улыбаться. Он устремил свинцовый взгляд мне в лицо, и я поежилась.

– Шах и мат, мэтр, – добавил Кристиан.

Да, именно этим мы сейчас и занимались – разыгрывали партию в шахматы, вернее, устроили турнир армрестлинга на шахматной доске без судей и присяжных.

– Вы своими умозаключениями с кем-нибудь поделились? – поинтересовался он и принялся рыться в карманах брюк – что-то искал.

– Нет, – ответила я, потому что вопрос застал меня врасплох. – Пока нет.

– С помощниками не обсуждали?

– Нет.

– Вот и славно.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела, как он достает из кармана пару черных перчаток – фирмы Бенуа Патриса, без сомнения. Моей любимой перчаточной фирмы. На память пришли мои собственные слова, которые я произносила на первом заседании у следственного судьи, и кровь застыла у меня в жилах: «Да, убийца Розы Озёр надел перчатки от Бенуа Патриса, также, как вы, как большинство сотрудников этого исправительного суда, и как многие жители нашего города, вероятно, поступили бы, если бы им надо было выйти на улицу в холодную погоду и, стоя на ледяном ветру, смотреть представление под открытым небом. И уж наверняка так поступил бы тот, кто собирался убить молодую женщину и не хотел оставлять отпечатков пальцев!»

Кристиан повернулся ко мне и начал медленно, палец за пальцем, натягивать на руки перчатки, пристально глядя мне в глаза. Он улыбался и повторял:

– Славно. Вот и славно.

Изумление уступило место шоку и оцепенению. Я уже не могла скрыть своей растерянности. Разинула рот и сделала глубокий вдох. Но он принял это за страх. И был прав – страх охватил все мое существо. Я хотела закричать, вскочить и броситься к дверце, распахнуть ее, помчаться по коридору с криком о помощи или забарабанить кулаками в соседнее купе, но меня словно парализовало – я не могла издать ни звука, не в силах была сделать ни единого жеста. Я сидела неподвижно и молча, замерла в состоянии кататонии, при этом пребывала в полном сознании и не потеряла способности соображать.

Кажется, именно в тот момент мой взгляд упал на бляшки с номерами сидений напротив: «48, 50, 52, 54». И я поняла, что мы находимся не в 4-м купе, которое Кристиан Озёр назвал официанту. Еще он сказал, что у них с Эдмоном места 10-е и 12-е. Я помнила это четко, руку могла бы дать на отсечение.

Поскольку ничем, кроме глаз, я пошевелить не могла, мне оставалось только блуждать вокруг взглядом. Ни чемоданов, ни какого-либо другого багажа в купе на полке над нами не было, как и верхней одежды, ни мужской, ни детской, на вешалках. Ничто не указывало, что в этом купе кто-то путешествует. Поэтому Кристиан и заглянул сюда, прежде чем войти, – хотел удостовериться, что внутри пусто, что мы останемся наедине и никто нас не потревожит. И что, когда я буду мертва, ни один следователь не свяжет мою смерть с ним. Поэтому и Эдмон все не возвращался, ведь это было не их купе. До чего же просто… Мое сердце пропустило удар. Как Кристиану удалось мгновенно всё просчитать, безо всякой подготовки и времени на разработку четкого плана? Он не знал, что я сяду в этот поезд, понятия не имел, что мне известно о его вине, не догадывался, что я стану угрозой его свободе. Каким же макиавеллиевским умом надо обладать, чтобы продумать все детали за считаные мгновения?

Я была полностью поглощена этими мыслями, когда Кристиан сделал шаг вперед и протянул ко мне руки – огромные, черные, те самые, что когда-то сомкнулись на шее Розы и не отпускали, пока в ее крови, остановившей свой бег, не растворилась последняя капля жизни.

Без зазрения совести, без страха и колебаний, как будто мое тело и жизнь моя всегда принадлежали ему, Кристиан возложил большие пальцы мне на горло, а подушечки остальных прижал к шее под моим затылком – медленно, уверенно, с хирургической точностью, словно ставил свое клеймо и не жалел времени на то, чтобы сделать эту работу как следует. И еще страшнее мне было оттого, что он все четко осознавал: каждое движение его пальцев, каждое их перемещение было просчитано, тщательно продумано и взвешено с одной-единственной целью – убить меня.

Я могла бы закричать, могла бы отстраниться, могла бы оттолкнуть его так, чтобы он потерял равновесие и упал, а я бы тем временем открыла дверцу купе и спаслась бегством. Да, я могла бы сделать тысячу вещей, но не сделала ничего. Я сдалась, смирилась в каком-то смысле, приняла неизбежность собственной смерти и тот факт, что у кого-то есть право решать, жить мне или умереть, приняла неприемлемое и молилась лишь о том, чтобы все произошло быстро, чтобы я не страдала, по крайней мере, не мучилась долго. Я представила, что Роза испытала то же смирение, когда руки Кристиана сомкнулись на ее шее. Знала ли она, что руки эти принадлежат ее мужу? Он задушил ее в толпе, стоя за спиной. И как бы то ни было, есть ли разница, кто лишает вас жизни – муж или чужой человек? У мужа на вас больше прав? У него есть законные основания сдавить ваше горло, чтобы забрать у вас последний вздох? Так ли? Кристиан возомнил себя богом, он решил, что волен распоряжаться жизнью любой женщины, встреченной им на пути.

Настал миг, когда я уже не могла вдохнуть. Сильные пальцы палача сжали мою шею как тиски. Он словно обхватил руками ствол дерева – персикового дерева у себя в саду, – чтобы оценить его диаметр. В глазах его не было ненависти, как не было там ни ярости, ни страха, ни наслаждения. Его глаза были пусты и холодны, а мысли заняты чисто техническими моментами – хорошо ли дерево растет?

Я уже почти теряла сознание, когда тиски на моем горле ослабили давление. Я увидела, как Кристиан повернул голову влево – к дверце купе. На его лице наконец отразилась эмоция – это был страх. Услышав щелчок, я поняла, что кто-то пытается повернуть дверную ручку, хочет войти.

Мне наконец удалось вдохнуть, а в дверцу уже застучали, и кто-то крикнул из коридора:

– Проверка билетов!

– Минутку! – отозвался Кристиан. Он снял перчатки и сунул их в карман, перед тем как открыть. – Прошу прощения, господин контролер, мы с женой перешли ненадолго в это купе, чтобы сын не услышал наш разговор. А вообще мы едем в другом, в четвертом. – Он заулыбался, гордый своей находчивостью, перешагнул порог и, должно быть, увидел в конце коридора Эдмона в сопровождении официанта, потому что добавил: – А вот и он!

Кристиан исчез из моего поля зрения, пока я машинально искала в сумочке билет и так же механически, как автомат, протягивала его контролеру. Я задыхалась, не могла произнести ни слова и все еще пребывала в состоянии шока. Контролер как будто не удивился, что билет при мне, тогда как мой «муж» пошел за своим в другое купе. Я могла бы попросить у контролера помощи, потребовать задержать этого человека, обвинив его пусть не в убийстве Розы, но в попытке задушить меня. Однако я не двинулась с места и ничего не сказала. Это покажется глупостью, но я испытывала стыд, жгучий стыд оттого, что меня сделали жертвой, что я позволила себя душить, поэтому молча смотрела, как контролер вежливо приподнимает фуражку на прощание, поворачивается и уходит. Внутри у меня бушевала буря. Когда дверца закрылась, я отдышалась и собрала в кулак остатки сил, воли, той малой малости, что называется жизнью. Да, я вернулась к жизни, повидав смерть в глазах напротив, ощутив ее дыхание на своей коже, на губах. Нужно было уходить из этого купе, пока Кристиан Озёр не возвратился, чтобы закончить свою дьявольскую работу, нужно было бежать к людям, спрятаться среди них. Он не посмеет напасть на меня при всех. Надо было встать и выйти отсюда, вдохнуть полной грудью, потому что именно сейчас, когда руки Кристиана уже не сдавливали мое горло, я начала по-настоящему задыхаться.

В коридоре я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Сердце бешено заколотилось, когда я проходила мимо купе номер четыре. Через застекленную дверцу на меня смотрел Эдмон, жевавший бутерброд. Он, наверное, узнал меня, потому что заулыбался и помахал рукой. Мальчик понятия не имел о том, что случилось несколько минут назад. Кристиан, заметив меня, быстро поднялся и распахнул дверцу. Мы оказались лицом к лицу, так близко, что мои губы почти касались его рта, будто я хотела его поцеловать. Тогда я сделала еще один вдох и вспомнила вдруг, почему нахожусь здесь, в этом поезде, вспомнила о Базиле Бонито – единственном свидетеле, последнем козыре у меня в рукаве, – о Мишеле, который томился в камере из-за него, о Мишеле, который меня ждал, о нашей жизни, нашей свободе, наших несостоявшихся путешествиях в Африку и в Париж, о Мишеле, в чьей невиновности я больше не сомневалась, о Мишеле, который меня любил. Именно эта мысль о нем и поразила меня как молния, встряхнув и заставив собраться с силами. Теперь я уже не могла умереть. Потому что меня ждал Мишель.

– Я вас уничтожу, – прошептала я в лицо убийце так, чтобы меня не услышал Эдмон.

Дрожь охватила все мое существо, но я постаралась вложить в эти слова уверенность, которой совсем не чувствовала. Я не чувствовала больше ровным счетом ничего. Мне только было страшно, и я боялась выдать свой страх. Кристиан этого не заслуживал. Нет, не заслуживал он моего страха.

Убийца невозмутимо молчал.

– Некто видел, как вы задушили свою жену. И даже если вы сейчас задушите меня, этот свидетель никуда не денется.

– Вы блефуете.

– Человек, находившийся прямо перед Розой, все видел.

– Почему же вы никому не сказали о нем раньше?

– Потому что я только сейчас его нашла. Мне это стоило немалого труда, но я его вычислила. И теперь он готов дать показания, – солгала я.

Кристиан задумался, припоминая, но, похоже, так и не смог никого вспомнить. Он шагнул в купе, взял со столика у окна иллюстрированную книгу Жюля Верна и дал ее Эдмону, чтобы тот занялся делом и перестал интересоваться нашим разговором.

– Неужто вы думаете, что среди пятисот человек, которые были тогда на площади, не найдется хоть одного, который вас видел? – продолжила я. – Почему вы не сделали это на своем земельном участке? Зачем вам понадобилось убивать жену прилюдно? Признаюсь, этот вопрос не дает мне покоя.

– Значит, вы не поняли? Разумеется, для того, чтобы отвести от себя подозрения. Как, по-вашему, если бы труп Розы нашли у меня в садах, кто стал бы первым подозреваемым?

– Вы.

И вдруг я осознала, что ту же самую уловку он использовал, когда привел меня в пустое купе.

Кристиан кивнул.

– А то, что полиция получила фотографию того репортера и обвинила в убийстве Розы негра, всего лишь счастливое совпадение, знак судьбы и воля ее, восстановившая справедливость. Он украл у меня жену и в каком-то смысле сына, которого она могла бы родить от меня. – Кристиан покосился на Эдмона, который увлеченно листал страницы, рассматривая картинки, и жевал бутерброд. – Негр украл у меня всё, и я желаю только одного – чтобы он сгнил в тюремном аду.

– Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось, месье Озёр. А вы-то каким образом собираетесь жить с таким грузом на совести, как убийство жены? В следующий раз, когда будете поминать ад, подумайте о себе. И еще имейте в виду, что я никогда не забуду вот об этом, – указала я на свою шею.

Не знаю, что на меня нашло, но, почувствовав себя в безопасности оттого, что в этот момент мимо купе проходил какой-то мужчина, я с небывалой яростью влепила Кристиану пощечину, вложив в этот удар весь свой страх, всю ненависть и все эмоции, бурные, безудержные, которые всколыхнул во мне его поступок. И по моим щекам очистительным потоком хлынули слезы освобождения, радости и гнева.

Мужчина, видевший нас, должно быть, счел это безобидной семейной ссорой, потому что поначалу он озадаченно замедлил шаг, а потом понимающе усмехнулся. Убедившись, что «муж» не собирается давать «жене» сдачи, незнакомец продолжил путь к вагону-ресторану (хотелось бы верить, что в противном случае он все-таки вмешался бы и встал на мою защиту).

Я наконец-то полностью обрела свои силы, ярость, желание жить и сражаться, развернулась и пошла дальше под тяжелым взглядом убийцы, которого твердо вознамерилась уничтожить.

На вокзале города М. я некоторое время смотрела вслед Кристиану Озёру который удалялся от меня по перрону, держа Эдмона за руку. У меня защемило сердце при мысли о том, во что теперь превратится жизнь этого ребенка. Но какова бы ни была его приемная семья, все лучше, чем оставаться под одной крышей с таким извергом и душегубом, как Кристиан Озёр. Я окинула взглядом людей вокруг, поезд, голубей, пролетевших над моей головой к своему гнезду, устроенному между металлическими балками под крышей вокзала. Все вдруг показалось таким бессмысленным, после того как я разминулась со смертью, и вместе с тем таким волшебным, потому что мне в каком-то смысле заново подарили всю эту жизнь. Я чувствовала себя повзрослевшей и желала лишь одного – освободить Мишеля из заключения и увидеть Кристиана в камере на его месте.

Я сделала глубокий вдох, положив ладонь на горло. Да, отныне мне суждено оставаться жертвой попытки убийства и оплакивать свою судьбу – или стать воительницей, той, кого дыхание смерти лишь закалило, сделало сильнее, женщиной, которая нанесет сокрушительное поражение мужчине, потерявшему право на свободу. Я решила выбрать второе.

В контору я примчалась на такси, охваченная нервным возбуждением оттого, что возвращаюсь к своей жизни – во всех смыслах! И на этот раз – с победой!

– Мне удалось раздобыть адрес! – сразу сообщил Клод и помахал листом бумаги. – В городе М. живет только одна семья Бонито, но о том, кто нас интересует, больше ничего неизвестно.

– Как это?

– В записях актов гражданского состояния Базиль Бонито не фигурирует.

– Если он родился и женился не здесь или вообще не был женат, тогда это нормально, – заметила я, но почувствовала, как сомнение начинает закрадываться в мое сердце, подтачивая окрепшую было уверенность.

– В мэрии я сказал, что разыскиваю мужчину лет шестидесяти или старше, чтобы охватить как можно большее количество записей, но сотрудники канцелярии мне ничего не нашли. Сейчас они роются в других картотеках. Обещали позвонить.

– В других картотеках? Это в каких же?

Клод выдержал паузу, покосился на Катрину и снова взглянул на меня с некоторым смущением:

– В картотеке покойников, например.

– Покойников?

Я была так ослеплена своими маленькими победами на пути к Базилю Бонито, что совсем упустила из виду такую вероятность. Убийство Розы Озёр произошло почти два месяца назад. Если мой свидетель был стар и болен, вполне возможно, что он умер в этот период времени. Если так, это будет катастрофа. Я похолодела при мысли, что все затраченные усилия на пути к Базилю Бонито приведут меня в конце концов к трупу. Все мои надежды и оптимистический настрой лопнули, как мыльные пузыри, спустившиеся на землю. «Нет, – подумала я, – удача не может меня покинуть прямо сейчас, это невозможно, это слишком несправедливо!» Единственный свидетель, очевидец преступления, который должен был изменить ход расследования и на которого я сделала последнюю ставку, не имел права умереть, по крайней мере до того, как я с ним встречусь, никак не раньше, чем он расскажет мне все, что знает об убийстве Розы Озёр.

– Кстати, звонил твой клиент.

– Мишель? – воскликнула я, и в том, как из моих уст прозвучало это имя, отразилась вся радость, охватившая меня, едва лишь Клод его произнес.

– Он хотел с тобой поговорить, но я сказал, что ты уехала.

Теперь я была спокойна за Мишеля. Оставалось только встретиться с Базилем Бонито, уговорить его дать показания против Кристиана Озёра – и все уладится. Возможно, Мишеля освободят уже завтра, самое позднее – послезавтра. Мне не терпелось ощутить тепло его рук. Я хотела смеяться с ним дуэтом. Да-да, мы вспомним прошлое и вместе посмеемся над всей этой историей. В конце концов, если бы Кристиан не убил свою жену, мы с Мишелем никогда бы и не познакомились. «Спасибо, Роза, – подумала я. – Роза, я тебя обожаю. Ты заплатила за это собственной жизнью, но я так тебе благодарна!» А потом я выхватила листочек с адресом Базиля Бонито из руки Клода и запрыгнула в такси. По-моему, это у меня уже начинало входить в привычку.

Мишель не сомневается: она была на месте, когда он звонил. Она была у себя в конторе и просто попросила своего помощника солгать. Все ясно. Она не желает его видеть. Между ними все кончено. И в личном плане, и в профессиональном. Она исчезла из его жизни так же внезапно, как появилась. Несколько мгновений – и ее нет. Мишель вспоминает тот день, когда впервые увидел ее в полумраке своей камеры в следственном изоляторе. Словно солнце спустилось к нему в ад и рассеяло тьму. Он вспоминает ее красивый, нежный, усталый голос. Перед глазами возникает новая картинка: их сплетенные в объятии тела на постели. Ее молочно-белая кожа на фоне его, черной. Ее безупречная кожа. Вены на тонкой шее слегка вздуваются перед оргазмом. Кровь приливает пунцовым румянцем к щекам, звезды мерцают и падают в ее глазах. Он помнит каждый вздох, каждую ласку, каждое слово, произнесенное едва слышно.

Но сейчас солнце ушло, тьма снова сгустилась. И надежды больше нет. Мишель опять остался один. Он думает о том, что закончит свою жизнь здесь, в этих серых стенах, слушая вопли психопатов, которые верещат, как обезьяны в клетках. Он умрет в этих джунглях, не имеющих ничего общего с теми, что зеленеют в его Яунде. Он обречен вспоминать до последнего вздоха о том, как бегал босоногим мальчишкой по чудесным садам города на семи холмах. Мишель проклинает себя за то, что поднялся когда-то на корабль, мечтая о лучшей жизни во Франции, о том, что он будет зарабатывать там много денег и отсылать их домой матери. Матери, которую, как оказалось, он теперь никогда больше не увидит. И с братьями уже не будет шутить и смеяться. Не будет веселиться с кузенами и кузинами. Мишель проклинает себя за то, что встретил Розу и влюбился в нее. Он жалеет о том дне в Урочище, когда она набросилась на него с кулаками в безудержной ярости. В тот день он, раньше видевший в глазах французов только презрение, впервые увидел ненависть. Он злится оттого, что его адвокат пусть на какое-то мгновение, но поверила, что он мог поднять руку на Розу – он, и мухи не обидевший за всю свою жизнь, не убивший даже комарика, он, всегда питавший безмерное уважение к любой форме жизни на земле.

Мишель проклинает день, когда полиция явилась на почту, чтобы арестовать его за убийство, которого он не совершал. Какой позор! «Почему обо мне всегда судят только по цвету кожи? – спрашивает он себя. – Почему не видят под ней человека? У меня есть две руки и две ноги, как у всех, ведь так? И этими руками я честно тружусь каждый день, как любой француз, разве нет? У меня есть сердце, которое умеет любить не хуже тех, что бьются в груди у французов. Мои два глаза умеют плакать, а рот – улыбаться точно так же, как у французов. Я наделен умом, чтобы думать и спорить, у меня есть свое мнение обо всем. Как у французов. Закон призван защищать меня и гарантировать мое право жить на этой земле наравне с французами. Разве нет? Так в чем же тогда дело? Почему в этой стране ко мне так относятся? Мои проблемы начались здесь, и только здесь. Ведь если подумать, жизнь в Яунде, несмотря на нищету, была проще и приятнее. Там есть люди, которые меня действительно любят. Зачем я уехал?»

Он сворачивается клубком на койке и думает о матери, о своей Мама-Куума. Потому что у человека можно отобрать все, кроме воспоминаний о матери, о счастливых днях детства и юности подле нее, когда он чувствовал себя в безопасности и окруженным любовью, когда он был ребенком и не знал, что такое ответственность, когда любые проблемы обходили его стороной, потому что их решала мама; она всегда была рядом, чтобы взять его за ручку, приласкать и утешить: «Все будет хорошо, малыш, мамочка здесь». Но теперь мамы нет. Мишель один. И, уже не в силах сдерживаться, он прячет голову под подушку чтобы не было слышно его рыданий, и плачет, плачет, пока не выплачет все слезы, которые столько копились в теле и в душе, где угнездилось горе. Он плачет в тюрьме, в полной тишине, и как будто бриллиантовый дождь звенит, падая на хрустальную крышу.

Через несколько секунд я буду стоять лицом к лицу с Базилем Бонито. При условии, конечно, что он еще жив. Через несколько секунд я попрошу этого человека рассказать мне, что он видел 25 декабря минувшего года на площади города М. Если он до сих пор никому ничего не рассказал, если не пошел в полицию по своей воле, ему все же невозможно будет отказаться от помощи правосудию, когда правосудие явится к нему, и отказать в спасении невиновному человеку, который рискует своей головой. Невозможно, иначе это никак не вписывается в мои представления о мироустройстве.

Через несколько секунд кошмар закончится, это странное дело получит развязку – счастливый финал. Базиль Бонито даст показания, Кристиану Озёру предъявят обвинение и вынесут приговор, а Мишель будет свободен. Мы будем свободными. И ничто уже не помешает нам любить друг друга. Через несколько секунд я поставлю точку в одном из самых сложных своих расследований и стану знаменитостью – первым адвокатом, распутавшим такое сложное дело, в котором все и вся были против меня, включая полицию и само правосудие. Через несколько секунд следственный судья Ажа съест картонную папку с делом, приправив ее майонезом. Через несколько секунд…

Брюно лежит со вспоротым животом на полу рядом с красным «ситроеном». Новая рана протянулась от его шеи до паха, и она еще не зарубцевалась, как другие. Это длинная, широко разверстая прореха, через которую видны внутренности Брюно. Базиль заворожен открывшимся ему зрелищем, хотя подобное он видит не впервые. И находит в этом усладу. Сердце Базиля ускоряет биение, восторг переполняет все его существо, вызывая приятное оцепенение членов.

Но, отсмеявшись, теперь он смотрит на друга с ужасом. Веселье прошло, осталась горечь. Он хочет помочь Брюно, наклоняется, тянет к нему руки, но лишь касается пальцами покрытого шрамами плеча. Все выглядит так, будто два калеки возятся на полу и не могут подсобить друг другу подняться. Базиль изо всех сил старается наклониться пониже так, чтобы самому не упасть, но понимает, что не сможет выполнить задачу. Брюно молча лежит на спине, неподвижный взгляд его единственного глаза устремлен в потолок. Одним плечом он касается колеса красной машины, словно его сбили. Да, с первого взгляда можно подумать, что Базиль, паркуясь, переехал его на «ситроене».

Он знает, что не сможет поднять Брюно в одиночку, чтобы перенести его на кровать или на кресло. И гадает, слышала ли Фанни, что произошло. Через несколько секунд он делает вывод, что никто не придет на помощь, и крупные слезы начинают катиться по его щекам. Ему так грустно…

– О господи боже! – воскликнул Клод, положив телефонную трубку.

Катрина, выходившая в уборную припудрить носик, как раз вернулась в кабинет.

– Что случилось? – поинтересовалась она.

– Быть этого не может… Скажите мне кто-нибудь, что это неправда! – Ее коллега был бледен как мел.

– Да что такое стряслось, Клод? Ты меня пугаешь…

– Из мэрии только что звонили. Они нашли информацию о Базиле Бонито.

– Только не говори мне, что наши опасения подтвердились! Он умер, да?

– Нет. Не умер. Очень даже жив.

– Тогда это отличная новость! – с облегчением выпалила перепугавшаяся было Катрина.

– Нет, – возразил Клод. – Не отличная. Совсем не отличная.

– Что ты имеешь в виду?

– Господи, да вся наша линия защиты уничтожена! Мартина будет в ужасе. Мы проиграли, Катрина!

– Почему? Что тебе сказал работник мэрии, Клод?

Он покачал головой, скорбно поджав губы, и вымолвил:

– Ты ни за что не догадаешься…

Я подошла к дому и позвонила в дверь. Мне открыла девушка лет двадцати, судя по одежде – прислуга.

– Я бы хотела поговорить с месье Базилем Бонито, – сказала я приветливо, но твердо.

Девушка окинула меня с головы до ног взглядом голубых глаз. У нее были кукольное личико и молочно-белая кожа, а из-под чепца выбивались золотисто-светлые кудряшки. Она была похожа на Аделаиду, но постройнее и гораздо моложе. При упоминании имени Базиля Бонито девушка озадаченно нахмурилась. Она хотела было что-то сказать с серьезным видом, но ее лицо тут же расслабилось, она улыбнулась и покорно кивнула:

– С месье Базилем? Конечно. Как вас представить?

Значит, Базиль Бонито жив. Я невольно испустила глубокий вздох облегчения.

– Мэтр Муанар. Мартина Муанар, адвокат. У меня дело величайшей важности.

Девушка впустила меня в дом и, сделав знак подождать в коридоре, удалилась быстрым шагом.

– О чем я должна догадаться, Клод?

Он смотрел на Катрину, но словно не видел ее и продолжал обдумывать тот телефонный разговор с сотрудником мэрии.

– Поначалу они никак не могли найти Базиля Бонито в реестрах актов гражданского состояния, потому что искали не в той картотеке. Я сам виноват: отправил их по ложному следу. Но они решили все-таки заглянуть и в другие картотеки на всякий случай. Знаешь, как бывает, когда ищешь какую-нибудь запропастившуюся вещь, не находишь ее там, где она должна быть, и тогда от отчаяния лезешь в такие места, где ее точно быть не может, и вдруг вот она, пожалуйста.

– Я не понимаю ни слова из того, что ты пытаешься мне объяснить, Клод. Лучше скажи, в какой картотеке нашлись нужные записи.

В длинном коридоре зазвучали шаги, и появился высокий блондин в сером костюме с галстуком.

– Я доктор Ришар Бонито, – сказал он, протянув мне руку. – Мне передали, что вы хотели меня видеть по важному делу.

Это был красивый, элегантный мужчина лет сорока. Тут уж настал мой черед озадаченно нахмуриться, как давеча сделала служанка. А потом меня охватил леденящий ужас. Он сказал – «Ришар». Значит, Базиль Бонито все-таки мертв. Это объясняет реакцию девушки, которая доложила обо мне его сыну. Мой мир начинал рушиться. Столько усилий – и такой результат…

– Мэтр Муанар. Мартина Муанар, – представилась я, запинаясь. – Юридическая консалтинговая фирма «М &М». Я адвокат.

Он кивнул мне без особого удивления, хотя наверняка заметил страх и неуверенность в моих глазах. Я не осмеливалась задать ему роковой вопрос, а он не был расположен гадать, что мне нужно, и отвечать на свои догадки. Поэтому между нами воцарилось гнетущее молчание.

– Не понимаю, – нарушил его наконец доктор Ришар Бонито, – Фанни мне сказала, что вы желаете поговорить с Базилем… – Вид у него сделался такой же озадаченный, как у служанки.

– Простите, мне очень жаль, я не знала о вашем отце. Я только что это поняла, вернее, догадалась по вашему выражению лица. Мои соболезнования. Честно говоря, я не думала, что… приду, когда… будет слишком поздно… – Я смешалась и замолчала.

Меня поразила жестокая несправедливость такого поворота событий. В памяти возникло лицо Кристиана Озёра, я снова почувствовала его пальцы на своей шее, обжигающие под холодной черной кожей перчаток. И меня сковал тот же ледяной страх.

– Что вы поняли? О чем догадались, мэтр? Признаться, ваши слова ставят меня в тупик, – развел руками хозяин дома.

– Ну как же? Я так поняла, что ваш отец… скончался, – решилась я ответить.

Тут выражение лица доктора Бонито мгновенно изменилось, оно словно расслабилось, он чуть не расхохотался, но сдержал смех и позволил себе лишь мимолетную улыбку.

– Это случилось довольно давно, не расстраивайтесь так. Но пришли вы и правда слишком поздно – тут не поспоришь. Неужели вы были с ним знакомы? Может быть, близко?

Вид у него становился все более удивленным и вместе с тем веселым. Он словно задавался вопросами: как это девушка лет двадцати могла знать его престарелого отца? Что за этим скрывается? Быть может, ему сейчас объявят, что его батюшка скрывал от семьи незаконнорожденную дочь?

Меня же слова Ришара Бонито поразили.

– Вы сказали, ваш отец умер давно? – уточнила я.

– Да, лет двадцать назад, – отозвался он. – Простите, но вы кажетесь мне слишком юной для знакомства с ним.

– Мы с вами говорим о Базиле Бонито, все верно?

– О Базиле? Погодите-ка, я запутался… О ком говорите вы? О моем отце или о Базиле?

– Базиль не ваш отец?

Теперь уже и я запуталась окончательно.

– Нет, конечно! – воскликнул Ришар. – Позвольте, зачем вы все-таки пришли?

– Боюсь вас шокировать, но я пришла сказать, что месье Базиль Бонито, по всей вероятности, стал свидетелем убийства, над расследованием которого я работаю с декабря.

– Свидетелем убийства?..

– Того самого убийства, если уж на то пошло.

Речь о смерти Розы Озёр.

Ришар Бонито вытаращил на меня глаза. Все в городе были наслышаны о деле Озёр.

– Я защищаю Мишеля Панданжила, – продолжила я, – которого обвинили по ошибке. Благодаря фотографии, сделанной на площади во время рождественского представления, мне удалось напасть на след Базиля. Сначала я установила личность Аделаиды Кристен, немки, которая работала в вашем доме. Это она дала мне имя месье Бонито. Уже после этого я нашла ваш адрес. Мне пришлось совершить долгое путешествие ради этого, если хотите знать.

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал Ришар, потому что видел, как я разволновалась. – Аделаида Кристен и правда работала у нас.

Это уже была маленькая победа. Я получила подтверждение. Из того диалога двух глухонемых, который я героически вела в Гамбурге с немкой, действительно вышел толк.

– Почему она так поспешно уехала от вас двадцать шестого декабря? – спросила я, уже не рассчитывая на толковый ответ.

Но ответ не заставил себя ждать, да еще какой.

Выяснилось, что Аделаида Кристен уехала утренним поездом в Париж и пересела там на поезд до Гамбурга, идущий через Франкфурт, в точности как сделала я, когда шла по ее следу. В левой ладони она сжимала ручку собранного в спешке чемодана – да, всегда организованная и методичная Аделаида побросала туда вещи за пару секунд, – в правой у нее была крепко стиснута телеграмма, в которой ей сообщали ужасную весть. Погиб ее брат Генрих. Аделаида никак не могла в это поверить, но в телеграмме говорилось, что Генриха сбила машина, когда он выходил с завода, где работал. Смерть была мгновенной. Аделаиде казалось, что это ошибка, дорожная служба наверняка просто перепутала имена – конечно же, под колесами умер не Генрих, а кто-то на него похожий. В этом она пыталась себя убедить на протяжении всего путешествия, сохраняя хрупкую надежду. Но на вокзале в Гамбурге ее встречала заплаканная матушка, и надежда разбилась на мелкие осколки, как жестоко брошенный об пол хрустальный бокал: Генрих мертв, и ей более не суждено его увидеть.

То есть спешный отъезд Аделаиды был не чем иным, как совпадением. Не знаю почему – быть может, потому, что она показалась мне очень милой, или оттого, что при очевидной стесненности в средствах и скромности жизни приняла меня с таким радушием, – я возблагодарила небеса за то, что эта женщина не имеет отношения к убийству и ей не в чем себя упрекнуть.

– Значит, Базиль не ваш отец, – сказала я, возвращаясь к главной цели своего визита, – но… Погодите-ка, так он не умер?

Ришар вздрогнул:

– Кто? Базиль? Упаси Господь, конечно нет!

Я по-прежнему ничего не понимала, но эта новость меня приободрила.

– В таком случае я бы хотела с ним встретиться, месье Бонито, кем бы он ни был – вашим дедушкой, дядюшкой или дальним родственником, – поскольку он моя последняя надежда в этом деле. Пожалуйста, скажите, что мне можно его увидеть!

– Да-да, можно, почему же нет, – закивал Ришар в полнейшем замешательстве.

– Он живет здесь, с вами?

– Ну конечно! – воскликнул он, всплеснув руками, будто подчеркивая самоочевидность этого ответа. – Где же еще?

– И в данный момент он дома?

– Ну да. Он наверху. Отдыхает.

– Ну слава богу! – перевела я дух. – Идемте же к нему!

Замешательство Ришара переросло в оторопь, но он все же встряхнулся, моргнул и пригласил меня следовать за собой.

Ришар Бонито шагал впереди. Я нервно стучала каблуками за ним. Происходило что-то странное. Сначала служанка не смогла скрыть удивления, потом он. Оба о чем-то умалчивали. Я чувствовала предельное напряжение в атмосфере, поэтому пришлось достать пачку «Крейвен Эй»[23] и сунуть в зубы сигарету.

– Вы позволите?

– Бросали бы вы курить, мэтр, – отозвался Ришар Бонито, не оборачиваясь. – Это вредно для здоровья. Как врач вам говорю.

Презрев его рекомендацию, я чиркнула спичкой. Дым светлого табака наполнил мой рот, хлынул в легкие, унял нервную дрожь.

В конце коридора мы переступили порог большой, богато обставленной гостиной.

– Я совершенно не понимаю, при чем тут какая-то история об убийстве, – сказал Ришар Бонито, придержав для меня дверь. – То есть я конечно же слышал об этом преступлении, но какое оно может иметь отношение к Базилю? – Дверь он за собой закрыл, постаравшись сделать это бесшумно.

Мы пересекли гостиную. Я понятия не имела, куда он меня ведет. Соседним помещением оказалась кухня.

– Я бы предпочел, чтобы вы все-таки затушили сигарету, – сказал Ришар, кивнув мне на раковину. – Не выношу табачный дым.

Я раздавила окурок о фарфоровое покрытие, и он улыбнулся, довольный, что удалось заставить меня подчиниться. Впрочем, это было нормально – он все же находился у себя дома. Дальше мы начали подниматься по красивой винтовой лестнице с резными перилами.

– У вас очень большой дом, – сказала я скорее с раздражением, чем с восхищением.

Сердце у меня колотилось так, что грозило выпрыгнуть из груди. Когда эта чертова лестница кончится?

Последний отрезок пути к Базилю Бонито показался мне длиннее, чем все мое путешествие из города М. в Германию и обратно.

Наконец мы добрались до второго этажа. Похоже, семье Бонито принадлежало все это здание. Ришар остановился у двери и взглянул на меня:

– Базиль, наверное, сейчас спит. Но если он уже проснулся, тогда я разрешу вам задать ему любые вопросы, какие пожелаете… – С этими словами он повернул дверную ручку и приоткрыл створку.

Послышался какой-то шум. Кажется, вздох.

– Вам повезло, мэтр. Он не спит…

– Базиль Бонито родился в понедельник двенадцатого апреля тысяча девятьсот двадцатого года… – Катрина воззрилась на Клода полными ужаса глазами. – Двенадцатого апреля тысяча девятьсот двадцатого?! Но это же… невозможно!

Клод сокрушенно кивнул:

– Мы ошибались с самого начала.

Его коллега прижала ладонь ко рту.

– Какое несчастье… – пробормотала она.

Ей даже пришлось опуститься на стул – это только казалось, что под ногами у нее на вощеном паркетном полу лежит большой восточный ковер, на самом деле там разверзлась бездна. И в эту бездну окончательно и бесповоротно канул их последний шанс выиграть процесс. Она с жалостью подумала о Мартине, которой еще лишь предстояло узнать жестокую правду. «Господи, бедненькая», – ужаснулась мысленно Катрина.

– В тысяча девятьсот двадцатом… – еще раз повторила она. И вид у нее был как у человека, на которого обрушилось величайшее горе.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось на то, чтобы осознать: ребенок, сооружавший на ковре пирамиду из кубиков с буквами, не кто иной, как Базиль Бонито.

Видимо, окончательное понимание пришло ко мне лишь после того, как я обвела взглядом комнату и убедилась, что, кроме маленького мальчика, в ней никого нет. Не было там никакого старика в инвалидном кресле. Инвалидное кресло оказалось детской прогулочной коляской, а старик существовал только в моем воображении. Аделаида в тот день была на площади города М. и смотрела рождественский спектакль во время прогулки с ребенком, которому явно не исполнилось и двух лет. Это он сидел под зонтом и все видел, но никогда ничего никому не расскажет. Малыш не сумеет спасти невиновного человека, моего подзащитного, просто потому, что не понял, что происходило у него перед глазами. Мой единственный свидетель – несмышлёныш, увы.

Он обернулся и воззрился на нас. Глазки у него были красные, на щеках подсыхали дорожки от слез – он только что плакал. В руке у малыша была открытая книжка – наверное, ботанический справочник с красивыми гравюрами; страницы были изжеванными и мокрыми от слюны.

– Ах ты маленький пожиратель книг! – воскликнул его отец. – Книгогрыз, да и только!

Мой взгляд остановился на деревянной красной машине с педалями и крышей – это была уменьшенная копия «ситроена», достаточно вместительная, чтобы ребенок мог сидеть внутри за рулем. Возле колеса на полу валялся большой плюшевый мишка, одноглазый и штопаный-перештопаный – ему определенно не раз и не два отрывали и заново пришивали лапы. Сейчас у мишки был распорот живот, а пол вокруг усыпан кусками ватной набивки.

– Ох ты боже мой, Базиль, – вздохнул Ришар. – Что ты опять сделал с Брюно? Бедный Брюно… – Он прошел мимо меня, присел на корточки и принялся подбирать останки игрушки. – Надо будет попросить Фанни его зашить.

Базиль, все это время с любопытством разглядывавший меня, понял, что папа пришел на помощь его лучшему другу, и сначала заулыбался, а потом залился радостным смехом.