Проклятый предатель, свинья!

Мы тебя давно уже ищем. Ты был архитектором нашего фюрера и так много получил от него, пока он шел от победы к победе. Ты, собиравшийся отравить его газом вместе со штабом, когда он защищал наш Берлин… и т. д.

Утром первого дня, который они проводят вместе, Гитта Серени читает полученное звездой письмо, полное угроз и оскорблений. Одно из многих. Она целиком воспроизведет его в посвященном ему биографическом исследовании, которое однажды напишет.

Звезда едва ли не гордится этим посланием. Подобные письма доказывают, что у него больше нет ничего общего с прошлым, что он стал врагом и новых, и старых нацистов, включая тех, кто еще жив, кого он хорошо знал и кто с ним больше не разговаривает. Следует сказать, что все это – мелкие сошки, третьесортные фигуры, которые до его книг и выступлений в СМИ по-прежнему видели в нем фаворита фюрера, чудо-министра вооружения покойного рейха. Простые его фанаты, тем более нелепые, что находятся на стороне побежденных. Нет ничего более жалкого, чем побежденные, и он не из них, по крайней мере, не похож на них. Он потерпел поражение, но поднялся благодаря смелой готовности признать в глазах мира свою вину, тогда как его бывшие товарищи… Их он жалеет, но в глубине души презирает; вождь и его ближний круг смотрели на этих служак снисходительно, но властно, видя в них пешки на шахматной доске. Все это бывшие нацисты, не одобряющие газовые камеры, но поклоняющиеся Гитлеру, человеку, спасавшему, начиная с 1933 года, их страну от унижения и поражения. Им трудно связать своего героя с крематориями Освенцима, а некоторые из них вообще отрицают их существование. В конце 1970-х среди немцев старше сорока лет таких подавляющее большинство. Это большинство помалкивает, не стремится распространяться на болезненную тему, но продолжает думать именно так.

Звезде это хорошо известно. Он ведь признал свою вину в рамках коллективной ответственности за преступления, совершенные некоторыми, и тем самым сыграл роль в осознании этих преступлений на национальном уровне. Именно так он себя воспринимает и рад тому, что молодые судят его не столь строго, как представители его собственного поколения; что молодые придерживаются той же точки зрения, что и он. Молодежь постоянно задает старшим вопросы о прошлом. Он опередил свое время и особенно любит молодежь, ее бодрящее присутствие, наполненное сильной новой кровью, непревзойденное олицетворение жизненной мощи. Он сыграл важную роль, как политическую, так и моральную. И сумел снова выступить в политической роли, пусть и ограниченной моральным измерением. Иногда он признается в своей ностальгии по участию в прошлых событиях, по несравненному упоению властью.

Они встретились с Гиттой накануне и впервые поужинали вместе. Она поселилась у него, так проще общаться. Она не хочет быть той, кто задает вопросы. Хочет вести диалог. Ответы родятся из их бесед. Молчание станет таким же ценным, как слова. Тем не менее в уме она держит вопросы. Это очевидно. Она не станет задавать их напрямую. И она ведет записи, но не снимает на камеру их беседы. Ей не нужно вытягивать из него секреты, чтобы получить впечатляющие сцены. С этой точки зрения, кино всегда действует до некоторой степени авторитарно: нацеленный на персонажа объектив, заданное режиссером направление сюжета, ожидание реакции. Как будто механический глаз следователя. Они проживут одной и той же повседневной жизнью несколько недель.

Звезде и его жене Маргрет семьдесят три года. Он все такой же высокий и стройный, как раньше. Возрастная сутулость едва заметно затронула его спину. Густые брови не поседели, чего не скажешь о волосах, которые к тому же поредели возле лба. Прежней пряди, которую он элегантно зачесывал набок, больше нет. Он заметно постарел; авторские права обеспечивают ему некоторое благополучие, не говоря уже о приглашениях на телевидение и радио для рассуждений о Гитлере и его ближнем круге или об участии в традиционных поездках, организуемых издательствами для успешных авторов, предстающих перед публикой европейцами, принадлежащими к образованной и либеральной культуре. И это еще один парадокс для бывшего нацистского руководителя и вопиющая несправедливость с точки зрения немалого числа его врагов.

Шпеер – представитель старого поколения, держащий подчеркнуто вежливую дистанцию с женщинами. Поскольку он никогда не был ловеласом, женщины из его окружения всегда отмечали полное отсутствие его физического интереса к ним, а он хранил абсолютную верность супруге, такая вежливая дистанция выглядит еще более красноречивой. Историк видит это на собственном примере. И напротив, он гораздо непринужденнее ведет себя с Доном, ее мужем фотографом, с которым вскоре переходит на ты.

Дон должен сделать несколько снимков звезды, а затем исчезнуть, оставив Шпеера наедине с историком, на что звезда иронически жалуется. «Дон больше не будет защищать меня от вас», – вздыхает он с явной симпатией к фотографу.

Он совершенно не боится новых и старых нацистов и угроз, приходящих по почте. На одном из столбов его ворот указано огромными буквами A. SPEER. Надпись напоминает мемориальную доску. Историку его дом кажется красивым, и она говорит ему об этом. Звезда тут же реагирует и непривычно резким тоном отвечает, что он, напротив, его ненавидит. Это дом его детства, и проявленная им ненависть выглядит странно пылкой. Маргрет издает тихий звук неодобрения, она тоже считает дом красивым, здесь она жила с детьми все время его заключения в Шпандау. Тогда он начинает кипятиться и еще живее демонстрировать нелюбовь к своему имению. Маргрет – женщина прошлого поколения, она не умеет долго противоречить мужу, поэтому всего лишь тихонько фыркает, внося тонкую нотку несогласия в гневное соло мужа, после чего замолкает и больше не мешает ему продолжать.

Ум звезды имеет строение специфическое – политическое и радикальное, он развился в испытаниях тотальной войны внутри режима, самого по себе специфического, невиданной доселе помеси расизма и эстетизма, вызывавшей экзальтацию публики, апеллирующей к ее, публики, имперской и убийственной гордости, которая до сих пор никогда не проявлялась с такой силой, принося целые народы в жертву культу крови и земли. Поэтому историку трудно понять, где у Шпеера заканчивается и где начинается расчет, разыгрывает ли он клише несчастного детства, чтобы растрогать аудиторию, или в действительности сочувствует маленькому мальчику, не слишком любимому родителями, каким когда-то был. Особый ум этого человека не просто служил режиму. Он был этим режимом, одной из его самых сильных граней, и историку, сидящей напротив Шпеера в столовой его дома в Гейдельберге, трудно понять, не продолжает ли он использовать свои стратегические и тактические способности даже применительно к обычным обстоятельствам своей детской биографии. Ведь именно эти способности он проявлял по отношению к членам ближнего круга Гитлера, чтобы занять самые высокие должности в структуре нацистской власти.

В конце концов, он – настоящий человек власти и выстраивания имиджей, а какая еще власть остается у него сейчас, кроме возможности сформировать собственный окончательный имидж, образ моральной фигуры, прошедшей через полную аморальность и сумевшей сбежать от искусства и от самой экстремистской политики своего века, а возможно, и всех времен? Пока она ничего об этом не знает, но приехала сюда, чтобы попытаться узнать.

Уже во время их первого совместного ужина историк расставляет все точки над і. Она прочла его книги и все, что его касается. Ей нужно больше. Ей известны все его аргументы, все защитные бастионы. Потому что после публикации шпееровских бестселлеров некоторые историки принялись, естественно, ставить под сомнение его версию фактов, и ему пришлось заново выстраивать систему защиты, частично разрушенную после Нюрнберга.

Он кивает, он отлично все понял. Он это знал, но не мог помешать себе на что-то надеяться. Он разочарован, искренне разочарован, как кажется. Она такая же, как все, устало говорит он. Ей нужно то, что все называют «правдой», по одному четко определенному предмету обсуждения. У всех в голове всегда вертится один и тот же вопрос, и она такая же, как остальные. «Вы такая же, как все, – повторяет он ей несколько раз за ужином, – этот вопрос живет в вас, так что задайте его прямо сейчас, и давайте с этим покончим».

Это еврейский вопрос, вопрос истребления евреев.

Он заключается в следующем: как человек его положения может утверждать, что не знал о судьбе, уготованной евреям? Как министр вооружения и военной экономики, на службе у которого были миллионы рабов, в том числе несчетное число евреев, может заявлять, будто ему ничего не было известно?

Нет, это еще более конкретный вопрос. Такой: знал ли он, как убивали евреев? Знал ли о Треблинке, Освенциме и других местах массового уничтожения?

Она должна спросить его о евреях прямо сейчас, чтобы раз и навсегда закрыть тему.