В Растенбурге, на востоке Германии, где находится «волчье логово», главный штаб фюрера, архитектор рассказывает ему о своем посещении Украины, в южной части фронта той необычной войны, которую рейх ведет против Советского Союза. Он возвращается из Днепропетровска, чей промышленный комплекс обращен в груду камней. Отступая, советские все успешно взрывают. Их территория настолько велика, что это как сжечь уголок бумажного листа – сам лист останется в целости и сохранности. Он рассказывает о вечерах, проведенных с солдатами, об их ностальгических песнях родных земель, о холоде, о морозах…
Кампания против СССР, считавшаяся «детской забавой», длится к этому моменту уже месяца два-три и не собирается заканчиваться. Ференц Лист забыт. Отныне на планетарной сцене звучит конкретная музыка сражений, от нее не избавлен ни один океан; земная география исковеркана битвами и доменными печами. На Соединенные Штаты напала японская империя, и вождь, заключивший альянс с японцами, объявил Соединенным Штатам войну. Он восторгается страстью японских солдат к смерти в бою, восхищается самураями с их ритуальным самоубийством, что с его стороны странно, но никто не обращает на это внимания – противоречия вождя не тема для обсуждения. Это странно, потому что желтая раса – не белая раса в понимании национал-социализма, и уж тем более не арийская раса. Однако их привычка вспарывать живот при поражении или в знак преданности, их «Банзай!» с поднятыми вперед обеими руками, их почитание императора трогают вождя и он их уважает так же, как восхищается исламом, считая, что Европа и арийцы допустили ошибку, выбрав в качестве религии христианство, эту иудейскую секту во главе с мучеником-евреем вместо пророка, благославляющего саблю, направленную против неверных. Но так уж сложилось, подавляющее большинство немцев арийского происхождения христиане, и с этим приходится мириться, как-то принимать это и в мирное время, и когда идет война, охватившая весь земной шар.
Неожиданно выясняется, что немецкая промышленность вынуждена конкурировать с советской, английской и американской; так злобный шестилетний ребенок сталкивается с тремя парнями, опьяненными гормонами роста и мести и готовыми посчитаться с наглым сопляком. И «детская забава» войны перестает быть таковой. В диктатурах никогда нельзя недооценивать жестокость детства, сохранившуюся вплоть до взрослого возраста. Никогда нельзя пренебрегать внешней инфантильностью диктаторов.
Архитектор постоянно напоминает себе об этом, когда исподтишка наблюдает за вождем, играющим с макетами нового Берлина, которого все еще нет, или слушая, что он говорит о евреях и славянах, или когда видит его мрачным, раздраженным, жалующимся, невероятно самовлюбленным, подверженным приступам ярости, достойным капризного ребенка и пугающим, потому что речь идет о взрослом человеке и абсолютном властелине Германии. Пока его ярость направлена на евреев и славян, поводов для тревоги нет, но он со все большей злобой нападает на собственных генералов и даже на приближенных. В этом нет ничего нового, и раньше кто-то впадал в немилость, как, например, Рём во время Ночи длинных ножей; некоторых генералов доводили до самоубийства, но все это несравнимо со Сталиным. И когда члены ближнего круга втайне проводят параллель между Гитлером и Сталиным, им приходит в голову, насколько меньше они рискуют жизнью, работая на фюрера, чем те, кто имеет дело со Сталиным и его безумными чистками, которые в те времена удивляли даже фюрера, называвшего Сталина сумасшедшим. При этих словах, однако, в его глазах проскальзывала искорка восхищения…
И все же он продолжает околдовывать окружающих. Когда члены ближнего круга и офицеры Генерального штаба приходят на беседы «с глазу на глаз», собираясь сказать ему всю правду о реальном положении дел на фронте и о масштабах бомбардировок немецких городов англичанами, они выходят из кабинета вновь покоренными, завороженными странной, почти мистической энергией, поднимающейся из темных глубин. Они знают, что эта энергия опасна, и тем не менее она их бодрит и заставляет в конце произносить: «Хайль, мой фюрер!» – хотя сам фюрер уже не заставляет их это делать, потому что его все дальше утягивает в водоворот все более мрачной оперетты.
Архитектору удалось получить назначение на пост генерального инспектора инфраструктуры в Украине, самой важной из завоеванных территорий, крупнейшего производителя пшеницы в Европе. Он отправился к месту назначения на личном самолете своего друга Зеппа Дитриха, «Хейнкеле–111», самом популярном бомбардировщике люфтваффе, переоборудованном в транспортный самолет. Он очень элегантный, но медленный и берет на борт в пять раз меньше бомб, чем английский «Авро-Ланкастер», и в два раза меньше, чем американский Б–24 «Консолидэйтед-Либерейтор». В Днепропетровске Шпеер смог полюбоваться университетским и промышленным комплексами города и посмотреть на советских собственными глазами, а не через оптику пропаганды Геббельса. Это не развлекательная поездка, в отличие от той, что он недавно совершил в Лиссабон на архитектурную выставку, не говоря уж о слишком кратком пребывании на обратном пути в Париже, когда он, к сожалению, не сумел увидеться с французскими художниками, которых знает и которыми восхищается. В частности, с Андре Дереном и особенно с Аристидом Майолем, мэтром для Арно Брекера и для него самого. Но полет в украинский Днепропетровск – это поездка, отчет о которой оживит ужины круга приближенных. Большинство приглашенных – неисправимые домоседы, знакомые с миром только по штабным картам или по глобусу, водруженному на письменный стол фюрера в новой рейхсканцелярии. Поэтому их легко развлечь рассказом о своем пребывании у восточных варваров.
Приехав в Растенбург, он ненадолго встречается с изнуренным и подавленным Фрицем Тодтом. Тот считает, что после вступления в войну Соединенных Штатов для Германии все потеряно. Невозможно одновременно сражаться с тремя супердержавами. Провал на подступах к Москве, зимнее топтание на месте, потеря четверти немецких вооруженных сил на востоке, постепенная утрата доминирования в воздухе на западе – доказательства неизбежности этого поражения. А сравнительные прогнозы производства вооружений по каждой из стран не оставляют никаких сомнений. Архитектор знает, что вождю лучше этого не говорить. Тодт предлагает ему завтра утром вместе вернуться на его самолете. Эта перспектива заранее радует архитектора.
Вечер с вождем, как обычно, тянется бесконечно с всегдашними повторами одного и того же, тем более что все уже выучили наизусть основные сюжеты, а война наложила на некоторые лица отпечаток чего-то вроде страха, лица осунулись, смех натужный. Все это как будто повлияло даже на вождя. Таким его видят впервые. Архитектор рассказывает ему о скудных ужинах с солдатами на фронте, о ностальгических песнях родных мест, которые они поют; вождь начинает подозревать психологический саботаж и приказывает провести расследование. От Бергхофа до Берлина, включая Растенбург, установилась атмосфера всеобщего недоверия.
Архитектор ложится спать поздно и не может присоединиться к Тодту, поэтому предупреждает, чтобы тот летел без него. Перед тем как уснуть, Шпеер в очередной раз испытывает удовлетворение: он снова смог поразить вождя – рассказом о своих украинских приключениях. Стоит им встретиться, и их взаимопонимание возвращается, как и их общая творческая, ставшая еще более восторженной, страсть перед большими листами, на которых они вместе рисуют купола и колоннады нового рейха. При этом ностальгия, несомненно, добавляет остроты их отношениям и обогащает их.
Его будит телефонный звонок. Незнакомый голос сообщает о гибели Фрица Тодта. Его самолет разбился. Почему, Шпееру не объясняют. Это авария, английский истребитель здесь ни при чем. Начинается обсуждение его вероятного преемника. Геринг уже на низком старте, собирается потребовать портфели покойного.
Вождь вызывает архитектора. Он принимает его строго по протоколу, что непривычно для них обоих.
«Герр Шпеер, назначаю вас министром и преемником доктора Тодта, вы замените его на всех должностях».