28 июня 1940 года. На рассвете в северной части парижского неба «Фокке-Вульф–200» слегка наклоняется и в иллюминаторах возникает французская столица, ее памятники и бульвары. Это четырехмоторный самолет с большим радиусом действия, изначально заказанный «Люфтганзой» для дальних рейсов, даже в Нью-Йорк и Токио. Его по-свойски называют «Кондор». Несколько кардинальных модификаций могли бы преобразовать его в честный стратегический бомбардировщик, уносящий на борту несколько тонн бомб за тысячи километров, но вождь не верит в массированные бомбардировки, как и в длительную войну. Он верит в блицкриг, молниеносную войну, в которой противника уничтожают танки, а также средние и легкие бомбардировщики. И действительно, Франция побеждена, а Великобритания потеряла всю боевую технику, размещенную на французской территории. Для этого хватило шести недель. Половина сезона в противоположность четырем годам, трем месяцам и нескольким дням в прошлой войне. Этот «Фокке-Вульф» – личный самолет фюрера, который готовится посетить самый красивый город мира в компании нескольких избранных художников. Его сопровождают Арно Брекер и Герман Гислер. Альберт Шпеер тоже на борту. На рассвете «Кондор» приземляется в Ле-Бурже.
23 апреля 1945 года. «Физелер–156» пролетает на очень низкой высоте над западной частью Берлина. Его фамильярно называют «Шторх», «Аист». На борту архитектор. Впрочем, после 1942 года он больше не архитектор. Он рейхсминистр вооружения и военного производства. Он видит дым, обрушившиеся крыши, искалеченные фасады. Рассматривает безобразные последствия массированных бомбардировок зданий, от которых захватывает дух, искореженные формы, цепляющие наметанный глаз специалиста. Оценивает внешнее воздействие налетов бомбардировщиков дальнего действия, четырехмоторных самолетов, способных унести на борту за тысячи километров несколько тонн бомб, а потом вернуться на свои аэродромы, и так день и ночь продолжать усилия по интенсивному, бесконечному, завораживающе кошмарному разрушению, сводящему с ума. Немцы так и не смогли создать эффективный стратегический бомбардировщик. Слишком поздно взялись за дело. Результаты поражают. Города рейха лежат в руинах. Столица стерта с лица Земли. Ничто не соответствует описанной Шпеером теории. Конечно, разбомбленные жилые дома и памятники не были построены в соответствии с положениями его теории руин, определяющей физику статических объектов. Это правда. Правда и то, что разрушительная сила бомбы, произведенной в 1945 году, несоизмерима с силой бомбы производства 1934 года. Тогда он, как настоящий немецкий романтик, мечтал возвести дом, заложив в конструкцию его будущее разрушение. Правда и то, что на сваленных колоннах и искалеченных стенах пока не вырос красивый плющ. И правда, что эта теория, как большинство теорий, абсурдна, что это всего лишь концепция, идея, смутное интеллектуальное желание, утопия, и переход к ее реализации стал бы катастрофой, насилием над пространством, предпринятым архитектором, назначенным министром вооружения. А еще правда, что эта концепция, эта идея терзает его в маленьком самолетике, несопоставимом по размеру с самолетами 683-м «Авро-Ланкастером» и «Либерейтором» Б–24, три последних года обращающих Берлин и другие города Германии в груду камней.
Правда. Объявить ее сегодня фюреру, а завтра союзникам. Насколько полно можно ее раскрыть? Он давно понимает, что война проиграна. Знает, что Германия вела эту войну непривычными методами и потерпела поражение. Нет слов для описания того, как Германия вела эту войну, и ему это тоже уже какое-то время известно. Он знает, что это известно и русским, и американцам, и англичанам, и они этого не простят. И еще он уверен в том, что эта война, не похожая ни на какую другую, станет для него ключевым событием из-за реакции тех, кто сокрушил Германию. Союзники не удовольствуются победой, сравнимой с успехом 1918 года. Это нереально из-за того, что творила Германия в нынешней войне. Он также знает, что историю пишут победители. Это банальное последствие победы. Он думает об этом и, можно не сомневаться, старается представить себе, в каком виде история сохранит роль Германии и немцев в этой войне и, соответственно, его, Альберта Шпеера, роль. Все члены ближнего круга в той или иной мере размышляют об этом. Во время бесконечных отупляющих ужинов с вождем в Бергхофе или рейхсканцелярии они часто высокопарно и мелодраматично вспоминали великих людей прошлого, и потому знают, кто пишет историю. В особенности после того, как поняли, что война проиграна. Они постоянно утверждали в своих выступлениях и обличительных речах, что пишут историю с позиции Германии арийских корней. Они заявляли это публично, что подтверждается горой документов, выпущенных их чиновниками. Впрочем, уже много месяцев эти документы усердно сжигают, стирая чудовищные следы их преступлений. При этом они понимают, что следы действительно чудовищны, и полностью отдают себе отчет в том, что участвовали в безумной авантюре практически на всех завоеванных территориях, особенно в Польше. Война проиграна, и министр хочет встретиться с вождем в последний раз, несмотря на протесты его окружения и на их взаимное отдаление последних лет. Это сильнее его. «Аист» садится на бульваре Унтер-ден-Линден.
28 июня 1940 года. Вождь со свитой посещает Парижскую оперу. Он досконально изучил это здание. Знакомился с его планами и описанием, так что Опера в реальности только подтверждает его мечты самоучки. Архитектор знает, что вождь видит в этом строении образец, который нужно превзойти в проектах для Берлина и Нюрнберга. Гислеру это тоже известно, и он думает о Мюнхене, Линце и еще нескольких городах. Вождь знакомится с Триумфальной аркой, которую тоже разобрал по косточкам. В прошлом году к его пятидесятилетию архитектор подготовил макет его собственной триумфальной арки, такой, какую Гитлер неустанно рисует со времен своей мюнхенской молодости. Ее высота четыре метра. Под ней легко пройти. Это огромное чудовище. Вождь посещает Париж, его памятники, бульвары, Елисейские Поля. Вождя фотографируют. Его архитектор всегда рядом. Город не тронут. Вождь не пожалел Варшаву. Но Париж для него самый красивый город в мире, и он колеблется, стоит ли его разрушать. Он дает себе время подумать. Купол Дома инвалидов. Купол Пантеона. Он их очень любит, но, несомненно, придется их уничтожить.
23 апреля 1945 года. Министр и его ординарец прибывают в новую рейхсканцелярию, высящуюся среди фантастических развалин Берлина. Огромный Зал народа не был построен и навсегда останется макетом. Большая Триумфальная арка фюрера, его дворец, его министерства, проспект, на котором эти здания должны были образовать академическую перспективу, никогда не будут возведены. Как и комплекс в Нюрнберге или оперные и драматические театры в Линце и Мюнхене. Вместо них на Востоке соорудили некоторое количество особых, неописуемых построек, о которых, впрочем, нельзя упоминать.
Один знакомый гауляйтер сказал ему в прошлом году: «Главное, никогда не соглашайтесь посещать лагерь в Верхней Силезии… Никогда, ни на каких условиях… Там происходит такое, что я не имею права описывать… и что даже не смог бы описать…» Повторять дважды не понадобилось. Шпеер не пытался узнать больше.
Памятники и дома из гранита и мрамора, в свою очередь, остаются макетами, эскизами знаков в ландшафте эпохи, уже давно расшатанной умственно и физически. Стройный и зрелый сорокалетний архитектор делает про себя нелестные замечания по поводу потрепанного внешнего вида вождя, его большого носа в черных точках, ногтей, которые он прилюдно грызет, зеленоватой отекшей кожи. Уродство вождя почти невыносимо. Он робко задает себе вопрос, который прорежется в будущем, – тот, что мы все задаем себе, но не имевший никакого смысла до 1945 года: как он мог подпасть под очарование этого человека? Их отношения длятся уже двенадцать лет. У них есть общие воспоминания. Последнее приятное – возможно, тот самый визит в Париж в июне 1940 года.
Министр воспринимает все не так, как кинематографист. Он наверняка не владеет приемом параллельного монтажа, стыкующим чередующиеся планы разных моментов своего существования, чтобы с помощью памяти объединить их в уникальный фильм. Он не гений монтажа, как его подруга Лени Рифеншталь. Он даже не гений архитектуры, как утверждал вождь. Он гений организации и импровизации, художник при власти, и это признают все, даже американцы и англичане, отмечающие это в прессе. Статьи добираются сюда, в Германию, и он с гордостью дает читать их вождю. Там его считают особым руководителем агонизирующего Третьего рейха. Техническим менеджером, аморальным конечно, раз он поставил свой талант на службу сборищу животных, однако неординарным менеджером, тем, кто завтра заставит всюду, при любом режиме, признать себя образцом человека полезного, воспитанного, эффективного и решительного, умеющего работать с документами, не завязнув в них, виртуозно манипулирующего цифрами и человеческими ресурсами.
Еще не все потеряно, убеждает он себя. Он сможет играть важную роль при американцах и британцах в побежденной Германии. Его компетентность в сфере промышленности и гражданского строительства может оказаться полезной в ходе восстановления страны.
Партия, которую он сейчас разыгрывает, опаснее всех прежних, а одолевающие его чувства располагаются в диапазоне от хладнокровного расчета до самых неожиданных импульсов. У него множество противников. Фюрер, редкие из еще остающихся членов ближнего круга, приближающиеся советские войска, – и он сам вместе со своими правдами и ложью.
Он не гений монтажа, как его подруга Лени Рифеншталь, но в этот день срабатывает цепь тайных пересечений: визит в Париж в 1940 году, выстоявшие и утраченные строения, макеты Берлина будущего, посещение Берлина, лежащего в руинах, параллельный монтаж свергнутого мира и мира, спланированного на бумаге, сладких снов и кошмаров, мира бинарного, простого и черно-белого, добра и зла, выживания и стыда, настоящего и прошлого, ужаса и фантазий. Шпеер испытывает неудержимую потребность снова увидеть вождя. Он входит в пробитую снарядами рейхсканцелярию и направляется в бункер.
28 июня 1940 года. Утреннее посещение Парижа продлилось два часа. Вечером вождь принимает своего архитектора «с глазу на глаз» и заявляет: «Подготовьте указ, которым я объявлю полную реконструкцию всех сооружений в Берлине… Париж красив, правда? Но Берлин должен стать гораздо красивее! В прошлом я часто задавался вопросом, не надо ли разрушить Париж. Но когда мы завершим реконструкцию Берлина, Париж станет всего лишь его тенью. Ну, и зачем его уничтожать?»