Проспект чудес с вытянувшимися вдоль него удивительными домами, вот чего хочет вождь, судя по нескольким его рисункам, которые он показывает молодому архитектору. «Это мой самый большой заказ, – говорит он. – И последний».

Архитектор видит, что строгость Пауля Трооста полностью исчезла, сменившись колоссальными размерами каждого отдельного здания, напичканного архитравами, карнизами, пилястрами и разнообразным декором. Или можно сказать по-другому: неоклассическая строгость Пауля Трооста растаяла, как кубик рафинада в перевернутом куполе чашки кофе.

По мнению архитектора, все великолепно, но этого недостаточно.

Изначально вождь задумал лишь проспект, который в восприятии немецкой и мировой публики вытеснит Елисейские Поля. Источником вдохновения ему служит не только Париж, но и венский Ринг, потому что здесь, как и на Ринге, будут сосредоточены основные государственные и развлекательные учреждения. Только в отличие от Ринга это будет захватывающая дух прямая линия с изобилием колоннад, фонтанов, статуй, куполов, без оглядки на окружающий городской ландшафт.

Вождь презирает столицу, не считает ее достойной этого звания, находит, что в противоположность Парижу или Вене она не была спроектирована как полноценный мегаполис. Возможно, причина в имперском федерализме, в выстроенном Бисмарком карточном домике герцогств, ганзейских городов и королевств. К счастью, национал-социалистическая партия разрушила эту конструкцию на песке ударом законодательного сапога, приняв законы, оглушившие старую Германию, как грохот строевого шага марширующих солдат. Теперь Германия поделена на гау, районы, во главе которых стоят гауляйтеры: все они члены партии и чиновники, и все они в полдень и вечером собираются за столом с обильной едой, чтобы формировать государство-партию. Этой администрации, скопированной с французских департаментов, необходима столица, достойная своего имени, с управляющим всей этой нервной системой центром.

Там будут находиться министерства, дворец фюрера, дворец его предполагаемого наследника Геринга, дворец Геббельса; рейхстаг будет казаться всего лишь крохотным охотничьим домиком среди огромных теней новых зданий с колоннадами. Еще там разместятся Генеральный штаб армии, похожие на дворцы казармы СС, помпезные отели, громоздкие торговые центры – большие массы камня для больших масс плоти, – оперные и драматические театры, развлекательные заведения, разбросанные там и сям среди множества правительственных сооружений. И у всех у них будет два общих элемента – орел и свастика, утвердившиеся в восприятии всего мира и германского народа символы нацизма. Кроме того, предусматриваются городские скульптуры – танки и пушки.

На одном конце проспекта установят триумфальную арку – гордость фюрера, его любимое дитя, которое он взращивал с юных лет, – она будет в два с половиной раза выше и длиннее и как минимум в пять, а то и в шесть раз шире, чем ее французский образец и дальняя родственница в Париже, самом красивом городе мира. Впрочем, отныне ему не долго оставаться таковым.

На другом конце проспекта появится храм, причем не какой попало. Это будет Дом немецкого народа арийского происхождения, с куполом. Он сможет вместить несколько римских соборов Святого Петра и сто пятьдесят тысяч или даже сто восемьдесят тысяч человек, по меньшей мере. Посетители будут слушать в торжественной атмосфере то, что остальному немецкому народу станут транслировать маленькие радиоприемники, продаваемые по доступной цене, те самые, которые так хвалит доктор Геббельс.

Но это всего лишь проспект, своим местоположением в городской застройке подмигивающий барону Осману и его урбанистическим концепциям. Сооружение проспекта повлечет за собой проблемы чудовищной перепланировки, на что вождю пока абсолютно наплевать: он целиком и полностью сосредоточен на пышности проспекта длиной пять километров и шириной сто двадцать метров, который превзойдет Елисейские Поля по длине, ширине и всем остальным параметрам. Париж, всегда Париж, самый красивый город мира, как считают фюрер, американцы и все остальное человечество.

Архитектор сразу замечает слабые места проекта, с точки зрения урбанизма, но вместо того, чтобы минимизировать гигантоманию вождя и адаптировать проект к существующему Берлину, он делает нечто прямо противоположное, потому что указать на ошибки было бы самоубийством: фюрер будет разочарован, возможно, отдалит его, а Борман и Геббельс зайдутся в восторге. Поэтому архитектор адаптирует Берлин к грандиозности проспекта.

Он заявляет вождю, что необходимо полностью переосмыслить образ Берлина, в частности добавить городской транспорт, построить вокзалы, дополнить главный проспект другими проспектами, его пересекающими, гигантскими внутренними дворами, модифицировать структуру жилищ, трафик и места досуга, добавив новые парки и озера.

Вождь со всем соглашается, эти планы вписываются в его логику укрупнения.

Они выбирают для проспекта ось с севера на юг; на севере расположится площадь Адольфа Гитлера с храмом, Домом народа, в качестве кульминационной точки; на юге – Триумфальная арка фюрера, а между ними десятки, сотни миллионов кубометров камня, образующие здания министерств, военных ведомств и идеологических учреждений национал-социализма; всюду будут баннеры со свастикой, задающие ритм немецкого дыхания и визуальную картину для глаз немецкой публики. Можно вытатуировать этот знак на сетчатке каждого немца, но и в этом случае эффект будет слабее, чем с баннерами, развешанными повсюду, от одного конца проспекта до другого.

Назначена дата завершения этого самого большого заказа с учетом навязчивой идеи фюрера, что жить ему осталось недолго – он не устает повторять это в канцелярии или в Бергхофе, стоя у впечатляющего панорамного окна, которое спроектировал сам, с тонкой сеткой прямоугольных ячеек из стальных полосок, похожих на клетки в школьной тетради.

Это случится в 1950 году. Возможно, 20 апреля 1950 года. В день рождения вождя. 20 апреля 1950 года ему исполнится шестьдесят один год.

Мечта ребенка, ставшего подростком, потом взрослым, а потом – молодым стариком.