Кто, услышав эти слова Гитлера, уедет, думает архитектор, и кто повторит их в своих мемуарах?

У тех, кто эмигрирует, нет выбора. Они евреи, и это печально, они должны уехать, но искусство продолжается и жизнь продолжается, в особенности когда ты служишь искусству, великому искусству, поддерживаемому вождем и реализуемому в монументальных проектах.

Годы проходят, съезды открываются и закрываются, заказы множатся, жизнь архитектора прекрасна, стресс нарастает, кишечник страдает, – проходят восхитительные и переполненные напряжением годы, насыщенные страстью и стрессом в кругу самых близких к вождю лиц. Власть каждого из них усиливается, они становятся все более самостоятельными, конфликтуют друг с другом, тогда как вождь работает мало и почти ничего не подписывает; его приказы дышат то ненавистью, то слащавым пафосом, он отдает их словно по наитию, и его соратники соперничают в изобретательности, стараясь официально зафиксировать пожелания фюрера, высказанные в Берлине, Мюнхене или в горах, в его обожаемом Бергхофе.

1938 год. Архитектор проходит мимо почерневших остатков большой берлинской синагоги, сожженной прошлой ночью. Он допускает, что испытал глубочайшее смущение перед картиной разрухи, а потом признает, что больше ничего тогда не чувствовал. Он буржуа в чистом виде, знает это и пишет об этом в своих «Воспоминаниях» без прикрас. Он обладает даром самокритики и умеет создавать впечатление, будто сидит рядом с судьями, судит себя вместе с ними и даже в некотором смысле выносит себе приговор. С его точки зрения крупного буржуа, существуют вещи, которые делать нельзя, и к ним относятся совершенно не романтичные руины в столице под открытым небом, выставленное напоказ страдание. Беспорядок – это отвратительно, Геббельс отвратителен, потому что плохо организовал погром в рейхе.

В любом случае он ничего не смог бы сделать и только потерял бы доверие человека, которого любит. А поскольку он не участвует в репрессиях ни прямо, ни косвенно, то считает себя невиновным. Он всего лишь любимый архитектор вождя, и ничего более.

Если люди честны, как они это заявляют со всех антифашистских трибун в Советском Союзе, Франции, Великобритании или других странах, они не смогут отрицать, что он невиновен. Ведь даже вождь признает политическую безвредность художника, значит, демократы в Париже, Вашингтоне, Лондоне должны реагировать так же, если они и впрямь свободны и искренне влюблены в искусство. Он невиновен, он художник, он не делает ничего дурного, и никто не может обвинять его за возведение в новом рейхе монументов, достойных предыдущих цивилизаций и даже превосходящих их по размерам, количеству кубометров и квадратных метров, где люди дышат воздухом других планет.

И действительно, его, как и Лени Рифеншталь, вознаграждают. Кинематографистка получает гран-при Всемирной выставки 1937 года в Париже за один из своих фильмов, тот самый, где запечатлен съезд партии в Нюрнберге. На той же выставке архитектор получает золотую медаль по архитектуре. Он спроектировал устремленное вверх здание с задающими ритм пилястрами, единственная функция которого – нести гигантского орла, держащего в когтях свастику, обрамленную дубовыми листьями. Это архитектура, прославляющая власть, которая в свою очередь прославляет зодчество. Для чего нужны все эти пилястры, если не для того, чтобы сделать сооружение «произведением архитектуры»? Зачем эти карнизы, рифления, орнаменты на тему лабиринта, вырезанные на стенах между пилястрами, зачем они, если не для того же? Такие вещи всегда о чем-то напоминают профану. Приводят на ум роскошные блокбастеры из античной жизни. Пробуждают в памяти школу, иллюстрации в учебниках – руины древних храмов. Оживляют образы вечной Греции, тысячелетней архитектуры. Художник задумал проект как ответ павильону СССР, макет которого он вроде бы случайно увидел несколькими неделями раньше, во время незапланированного посещения территории выставки. Была ли это зловещая идея организаторов или просто так получилось, но они стоят друг напротив друга на правом берегу набережной Сены, между Эйфелевой башней и дворцом Шайо. Их разделяет пустое пространство перед Йенским мостом, в том самом Париже, который вождь считает самым красивым городом мира, хотя никогда в нем не был. Для него, как для любого среднестатистического человека, Париж – самый красивый город мира, тогда как сам мир потрясен советским и нацистским павильонами, бросающими друг другу вызов на сцене французской столицы, словно две башни, которые караулят одна другую и преграждают друг другу путь.

Архитектор получает золотую медаль, как и советские художники. Это единственная фальшивая нота во всей истории: дуэль между нацистской Германией и Советами заканчивается без победителя. Ничья, так это называется в шахматах.