Надо понимать, что в съемке ничто и никогда не идет так, как было запланировано. Все, что не может случиться, – случится, а что случиться может, не случится. Это нужно просто принять как данность. Я иногда называю свою профессию «кризисным менеджментом» или «ориентированием на местности».

Доходит до самого нелепого. В кино, разумеется, место съемки огораживается, чтобы лишние люди не попали в кадр, не смотрели в камеру и прочее. Этим занимается администрация. Задача непростая, особенно когда дело происходит в Одессе. Местные жители считают, что это их город и никто не вправе им говорить, где ходить, а где нет. На площадке этим занималась замдиректора Танечка. Она виртуозно командовала рабочими на площадке, буквально «нюхом» чувствуя, откуда может появиться очередной одессит.

И вот снимаем мы кадр, в котором главный герой выходит из машины, оглядывается и видит, что он один. Один! Это важно. Татьяна перегораживает улицу. Мотор! Камера! Подъезжает машина, выходит главный герой.

– Стоп! – кричу я. – В кадр попал человек, вышедший из соседнего переулка.

– Момент, – говорит Татьяна и отправляет туда человека. Мотор! Камера!

– Стоп, – снова кричу я.

На этот раз из соседних ворот выезжает машина.

– Таня, – с укором говорю я. – Простая же сцена, нужно быстро снять и ехать дальше.

Тане брошен вызов. Она выводит всю свою гвардию на перекрытие.

– Все, – подходит она ко мне. – Больше никто ниоткуда не просочится! Ставлю на кон свою репутацию!

Я, улыбаясь, говорю:

– Танюш, ты полжизни в кино. Рискуешь!

– Снимайте! – уверенно отвечает мне она.

Мотор! Камера! Машина подъезжает. Герой выходит, оглядывается. На улице никого. Таня, гордо улыбаясь, смотрит на меня. Я беру рацию, чтобы сказать «Стоп!», и в этот момент у ног героя открывается канализационный люк и из него высовывается голова человека. Вся площадка, наблюдавшая наше с Танечкой противостояние, «ложится» от смеха. Громче всех ржет она сама.

Опыт в кино важен в первую очередь из-за того, что с течением времени ты начинаешь уже примерно понимать, какие засады тебя могут ждать. Но бывают ситуации, которые предсказать невозможно, даже несмотря на весь опыт.

Съемки финальной сцены фильма «Золото» обещали быть сложными. На фоне горящего дома герой осознает, что богатство приносит ему только боль и разочарование и в конечном счете приводит к трагедии. Жечь решили настоящий старый дом, которых в окрестностях Екатеринбурга полным-полно.

До съемки я собираю группу и напоминаю, что слухи о съемках кино с известными актерами уже давно ползут по области. Поэтому у нас всегда есть зрители. И, разумеется, все они желают пообщаться, сфотографироваться, получить автограф у своих кумиров. В этом нет ничего страшного, но в этот раз времени на это не будет. Съемка мало того, что ночная, так еще и трюковая. Поэтому необходимо, во-первых, организовать полицейское оцепление, а во-вторых, минимизировать все упоминания о том, кто из актеров прибыл на площадку. Все причастные с серьезными лицами кивают.

И наступает день съемки. Точнее, ночь. Я приезжаю на площадку и с ужасом вижу около площадки огромную толпу зрителей. Создается ощущение, что собрались все жители окрестных сел, вот прямо в полном составе – с женами, стариками, детьми и, кажется, даже с домашними животными. В общем, на краю площадки стоит толпа человек двести, а перед ней маются двое молоденьких полицейских. Я в ужасе замираю, но, поскольку сделать с этим ничего уже не могу, игнорируя угрозу, начинаю готовить съемку.

Дело это небыстрое. Нужно выставить камеру, рельсы, проверить костюмы у массовки, проговорить систему команд для пиротехников и еще миллион всяких мелочей. Но если мне и всей группе есть чем заняться, то для зрителей не происходит ничего. Ну, бегают какие-то люди с непонятными целями. Скукота. И они начинают развлекаться единственным доступным на тот момент для них способом – спиртным. Краем глаза я замечаю, что и полицейские не остаются в обиде.

Время близится к полуночи – назначенному времени «мотора», – а Сергея Безрукова, который играл главного героя, все нет. Впоследствии выясняется, что везший его водитель заплутал на уральских просторах и проехал мимо точки съемки километров семьдесят. Но я этого не знаю и, разумеется, нервничаю.

Ассистентом по актерам на картине была замечательная девушка Оксана. Это был ее первый проект в кино. Она очень трепетно относилась ко всем своим обязанностям. Нужно отметить, что вызовом актеров на площадку занимается именно ассистент. Чувствуя свою вину, она поминутно звонила Сергею, слушая в трубке: «Абонент недоступен», извинялась передо мной и больше всего боялась, что ее уволят. Сергей – очень ответственный актер, поэтому его отсутствие меня крайне напрягало. Я даже боялся думать о том, что могло случиться.

Время идет. Отсутствие Сергея на площадке начинает мучить не только меня, но и зрителей. Из толпы раздаются веселые и уже явственно пьяные голоса: «Где Безруков? Нам обещали Безрукова!» Не в состоянии удержаться, я, проходя мимо сидящей с телефоном у уха Оксаны, замечаю: «Мне тоже обещали!» Она ничего не отвечает, только смотрит на меня загнанным взглядом.

Меня отвлекают по каким-то делам, и в этот момент рация хрипит что-то голосом Оксаны. Когда говорят несколько человек одновременно, сигналы перекрываются, и разобрать слова говорящего невозможно. Я рявкаю в рацию: «Тишина в эфире! Говори, Оксана!»

И в ночной тишине из более чем пятидесяти находящихся на площадке раций одновременно звучит торжествующий голос моей милой ассистентки по актерам: «Андрей Викторович, Сергей Витальевич Безруков приехал!»

Площадка замирает. Толпа, как единый человек, одновременно вздыхает и бросается вперед, срывая ленточки ограждения. Вышедший из машины Сергей мгновенно ориентируется, надвигает бейсболку на лицо и скрывается в своем вагончике, удачно стоящем рядом. И тут опыт в кино становится решающим фактором. Раньше всех у дверей вагончика оказывается не Оксана, не я, не дирекция, в чьи обязанности это на самом деле входит.

Стеной перед дверьми встает мой гример Оленька, хрупкая пожилая женщина.

– Это не Безруков! – кричит она. – Это дублер!

Толпа в растерянности останавливается.

– Как же так? – восклицает мужчина, успевший к дверям первым. – Нам обещали!

– Кто? – не отступает Ольга.

– Она! – Предводитель народных масс тычет пальцем в Оксану.

Оксана бледнеет, краснеет и прячется за спины группы. Впоследствии выясняется, что она похвасталась своему молодому человеку, что работает с Безруковым, тот рассказал друзьям, и к моменту съемки в Свердловской области уже не было ни одного человека, кто бы не обладал этой информацией.

Разочарованные зрители отступают. И в этот момент начинает открываться дверь вагончика. Я бросаюсь вперед и упираюсь спиной в нее, не давая Сергею выйти.

– Погоди, Серега, посиди еще чуть-чуть, – шепчу я.

– Ты предлагаешь мне тут отсиживаться за спиной Ольги? – возмущенно восклицает он. – Дай я сам поговорю!

Но я непреклонен.

В этот момент наш директор наконец берет ситуацию в свои руки.

– Товарищи! – говорит он. – Безрукова не будет, но дом мы сожжем! Хотите посмотреть?

– Да! – отвечают товарищи.

– Тогда не мешайте, отойдите за ограждение!

– А действительно, – внезапно говорит мужчина, который первый рвался в вагончик. – Чего мы людям мешаем? Где полиция?

Из толпы извлекаются изрядно помятые полицейские.

– Давайте командуйте! – велит мужик, подавая им обрывки ленточки. – Развели тут бардак. Людям не даем работать.

Я тихо опускаюсь на ступеньки, ведущие в актерский вагончик. Сергей выходит, садится рядом.

– Дублер, говоришь? – замечает он. – Как скажешь. Правда, не знаю, как получится. Безруков бы лучше сыграл, это точно, но и я постараюсь.

Мы улыбаемся.

Но это было только начало того вечера.

Так случилось, что актер, который должен был играть эпизодическую роль управляющего прииском, в сцене, которая снималась несколько недель назад, был «никаким». Ну просто «никаким». Это была замена в последний момент. Он даже не был актером – его выцепили из массовки. Когда мне показали, как испуганный человек ходит по площадке и пытается запомнить две фразы, я понял, что все – сцена пропала. А уж когда он увидел напротив себя Сергея Безрукова, то просто потерял дар речи. Съемка встала. И я не видел выхода, пока Сергей не предложил мне сыграть самому.

Я терпеть не могу играть в своих фильмах. Это как заниматься любовью и одновременно наблюдать за этим – совершенно разные занятия. Но выхода не было. И именно поэтому спустя целый месяц в момент съемки очень важной сцены я фланировал по площадке в армяке, бороде и сапогах, теряясь среди одетой точно так же массовки.

Моя задача заключалась в том, чтобы выбежать к Сергею, мечущемуся перед горящим домом, в котором погибает его мать, и закричать: «Гордей Евстратьич, жилка! Новая жилка открылась!» Жилкой называют месторождение золота. Таким образом, променяв на богатство мать и семью, герой Сергея получает «в награду» еще больше золота. Сергей должен был схватить меня за грудки, бросить на землю и начать душить. Вот такой эпизод большой сцены.

Я, скомандовав в рацию «Мотор! Начали!», – стою за кадром и жду своего выхода. Сергей мечется перед горящим домом, пытаясь тушить его чуть ли не голыми руками. Нужно отметить, что такие сцены, несмотря на то что они трюковые, всегда несут в себе огромную долю импровизации. Трагедию не сыграть по нотам, тем более такого накала. Актер «рвет себя на части» в реальности, «по живому», как говорят в кино. И Сергей это делает прямо на моих глазах. В нужный момент я бросаю рацию, которую держал в руках на случай, если что-то пойдет не так, и бегу к Сергею, краем сознания отмечая, что пылающие в метре от меня стены обжигают по-настоящему – как Сергей работает, я вообще не понимаю. Я бросаюсь к нему, оттаскиваю от огня и кричу: «Гордей Евстратьич! Жилка открылась!». Сергей поворачивает ко мне безумное лицо, хватает за грудки и роняет на землю.

Тут нужно сделать отступление. Когда мы готовились к картине, я предложил все физические действия совершать по-настоящему. В сценах драк «вкладываться» в удары почти в полную силу. Физиологичность процесса добавит картине внутренней «правды». На фоне вечных уральских гор существовать по-другому очень опасно. Актеры приняли предложенные мною условия игры, хотя порой полученные в процессе съемки синяки выглядели устрашающе.

И вот Сергей, уронив меня на землю, душит. Причем душит так, как мы договаривались – в полную силу. Я вижу над собой его полное ненависти лицо, а руки сжимаются вокруг ворота моего армяка с такой силой, что у меня практически перекрыт доступ кислорода.

Тут нужно сделать еще одно отступление. Сцена в кино всегда продолжается до команды «Стоп!». Что бы ни происходило в кадре, пока она не звучит – никто не останавливается. У опытных, профессиональных актеров это «условный рефлекс», более того – это признак профессионализма актера.

Но! Эту команду может дать только режиссер. Он, и никто иной. Только ему решать, закончена сцена или нет. Пока не прозвучит «Стоп!», все участники процесса продолжают играть.

Но в данном случае режиссер лежит на земле, его душат, и он просто не может ничего вымолвить. Я вцепляюсь в руки Сергея, пытаясь оторвать от горла, он давит еще больше, помня о том, о чем мы договаривались. Где-то в глубине его глаз я вижу мелькнувшее уважение ко мне. Я работаю так же, как актеры. В полную силу. Я – настоящий партнер. Поверьте, это дорогого стоит.

Внутренним чувством ритма он понимает, что сцена уже кончилась, но команды «Стоп!» нет – значит, останавливаться нельзя. И мы в безмолвии продолжаем бороться у горящего дома.

И тут Сергей понимает, что партнер, с которым он играет, по стечению обстоятельств – еще и режиссер. Улучив момент и чуть отвернув лицо от камеры, он шипит мне: «Ты команду „Стоп!“ давать будешь?» Я мотаю головой, имея в виду, что не могу. Он, по-видимому, понимает меня иначе и продолжает душить.

В моей голове мелькают строчки из бессмертного «Мцыри»:

Может быть, поэтому я начинаю внезапно ржать. Это точно не вписывается в «рисунок сцены», Сергей растерянно отпускает меня, и я наконец могу скомандовать «Стоп!».

Но и это еще не все. Чудесная ночь продолжается.

Мы снимаем следующий кадр этой сцены – крупный план Сергея, когда он меня душит.

Я укладываюсь на землю, Сергей берет меня за отвороты костюма, несколько раз переспрашивая, не сильно ли он давит. Пока ставится кадр, мы шутим, что у него была редкая возможность отомстить за весь актерский цех, задушив режиссера, но он ее упустил.

И снова не обойтись без отступления. Нельзя просто поджечь здание и на его фоне снять – оно сгорит мгновенно, а нам нужно время на дубли, кадры. Более того, горение в них должно быть примерно одинаковым. Поэтому подобные сцены с горением дома всегда снимаются следующим образом: позади дома встает пожарная машина и поливает стены водой, чтобы те не слишком разгорались. Была такая пожарная машина и у нас.

Все готово. Я даю команду «Начали!», и Сергей начинает работать. Кадра я не вижу, но снизу все выглядит замечательно. Напряженное лицо героя, на фоне пылает дом. Все великолепно.

Внезапно Сергей дергается. Я останавливаю съемку. «Что случилось?» – спрашиваю. «Жжет», – отвечает он. – «Давай скажу уменьшить огонь?» – «Не надо, я же понимаю, что красиво».

Мы продолжаем. Я лежу так, что он закрывает меня от стены, поэтому я не ощущаю идущего от горящего дома жара. Лежу и любуюсь тем, как он работает. Сюртук у него на спине дымится, но он не останавливается – он продолжает выкрикивать мне в лицо злые слова. Внезапно я вижу, что его костюм вспыхивает, кричу «Стоп!», вскакиваю, начинаю его тушить и только тут замечаю, что дом разгорелся не на шутку. Пламя рвется вверх, трещат перекрытия.

– Пожарные, – кричу я. – Заливайте!

Рядом стоящий директор не смотрит мне в глаза.

– У них закончилась вода – они, оказывается, приехали не с полным баком.

– И?

– И они сказали, что им тут делать нечего, и уехали.

Я стою и смотрю на пылающее здание. Уже бессмысленно кричать и топать ногами. Без воды трехсотлетний дом вспыхнул как спичка. Горит моя финальная сцена. Уже ничего не снять.

Подходит Сергей.

– Сколько кадров не досняли?

– Восемь.

– Смонтируешь?

– Смонтирую, – вздыхаю я. – Другого дома мне не дадут.

Я смонтировал, конечно. Но сцена могла быть лучше. До сих пор в голове крутятся неснятые кадры, хотя это было много лет назад.