Иду за рисом —
прикрывает голову
заснеженный куль…
Угли в очаге —
точно так же догорят
и наши года…
Тлеют угольки —
поздней ночью кто-то вдруг
стучит в ворота…
Стар и слаб я стал.
На зубах скрипит песок
с листочков нори…[14]
Тлеют угольки —
наконец-то доварилась
похлёбка в котле…
Проснулся ночью —
светильник чуть теплится:
замёрзло масло…
В каждой комнате
по ночному фонарю.
Олень протрубил…
Жаровня в ногах —
но до сердца не достать
этому теплу…
Вот оно, от чего
всё на свете берёт начало, —
простая жаровня!..
Сторожка пуста —
днём всего-то в ней и есть,
что стылая жаровня…
Очаг семейный[15] —
вот что надобно беречь!
Вот главное в доме!
Сверчок верещит —
убаюкивает понемногу.
Тепло жаровни…
Неприкаянна
душа странника – сижу
у маленькой жаровни…
Десять тяжких лет
ученья и бедности —
одеяло протёрлось…
Варёным рисом
заклеиваю дыру
в бумажном плаще…[16]
Плащик камико —
в нём и явлена вся сущность
поэзии хайку…
В уединенье
слушаю, как зимний дождь
сечёт склоны гор…
Скоро пятьдесят —
а домишко для зимовья
так и не нажил…
Бесталанен я,
но, однако, и безгрешен.
Один на зимовье…
Коротаю зиму —
снова прислонюсь спиной
к опорному столбу…
Стареет сосна
на той ширме с позолотой —
коротаю зиму…
Коротаю зиму,
в глубине души храня
весну в Ёсино…
Вот так и отец
смотрел на снежные горы,
коротая зиму…
Вспоминаю мать
всякий раз, лишь завижу море,
лишь завижу море…
Не шелохнётся
в светильнике огонёк —
зимнее затишье…
Мне бы кое о чём
расспросить самого Шакьямуни[17] —
коротаю зиму…
Прокричала птица —
тёмный всплеск воды на реке
у рыбачьих вершей…
Ясное утро —
уголь весело трещит:
«крак-крак-крак»…
Упал и разбился
ящичек с тарелками —
зимняя уборка…
Глубокая ночь —
слышно лишь, как в очаге
потрескивают угли…
Сокол вернулся —
как горит в его зрачках
отблеск заката!..
Старый календарь —
на душе так хорошо,
как от чтенья сутры…
«А к соседям-то
пришли толочь колобки»[18], —
говорит малыш…
Сквозь сумрак ночной
проступил последний лист
на календаре…
Новый календарь.
Где-то в пятом месяце, знаю,
день моей смерти…