Ослица Гриббов, вероятно самая послушная и ласковая ослица из всех, что когда-либо были на свете, неторопливо рысила по дороге Камня, неся на спине озабоченного Взлетающего Орла. Он провел большую часть дня, изучая свой новый дом, и его разум разрывался между двумя желаниями: докопаться до сути встретившихся ему противоречий и аномалий и остаться, забыв о своих крамольных просьбах, в кругу недавно приобретенных друзей. Эти два его желания, по всей видимости, исключали друг друга. Если он принимал за истину свой недавний опыт и объяснения Вергилия Джонса по поводу всего случившегося, то тем самым ставил себя вне господствующего в К. образа мыслей, согласно которому не существовало ни Гримуса, ни его Эффекта; принимая же официальную доктрину Грибба, он был обязан отринуть свидетельства своих собственных органов чувств и считать Вергилия Джонса одновременно безумцем и злодеем; решиться на это Взлетающий Орел не был готов, не понимал он и того, как мог бы – отвергнув Вергилия – описать свое путешествие внутрь себя. Может, он был под действием наркотика? Тогда как объяснить видение сестры Птицепес? Неужели граф крепит свое вино чем-то наркотическим? Внутренняя борьба доводов и контрдоводов не прекращалась в нем ни на минуту; он чувствовал себя таким же невежественным и глупым, как его безропотная ослица, чьим узким горизонтам он начинал завидовать.

– Каким образом вы опровергаете миф о Гримусе? – спросил он Грибба.

– Ах, это, – таким было начало ответа. – У меня нет времени на мифы о сотворении мира. Убедительно прошу вас поверить, что ваше увлечение упрощенными объяснениями происхождения вещей – а таковы все мифы о сотворении мира – это крайне неблагодарная нива.

– Тогда не могли бы вы рассказать мне, – как можно вежливее продолжил расспросы Взлетающий Орел, – каким образом вы и миссис Грибб (а может быть, вам известно что-то и о других горожанах?) оказались на острове Каф?

Грибб ответил:

– Иногда, мистер Орел, вы становитесь ужасно настойчивым… Так вот, как я уже говорил вам, истоки, начала никакого значения не имеют. Совершенно никакого. Изучайте, как мы тут живем, – сколько угодно. Но оставьте, ради бога, эту свою одержимость утробой, вопросами рождения. Неужели зрелость интересна вам меньше, чем рождение? А теперь – извините: до обеда я должен успеть составить еще несколько клише.

Ослица неторопливо брела по дороге Камня.

В голове у Взлетающего Орла возникли новые загадки.

В племени аксона деньги хождения не имели; но люди, жившие на плато, рождались и воспитывались для общинной жизни. Удивительно было видеть, что разношерстный набор обитателей К., абсолютно непохожих друг на друга, смог с такой внешней легкостью принять похожую форму коммунального устройства. Каким образом такой задиристый и несговорчивый человек, как Фланн О'Тул, соглашается с тем, что стоит он не больше и не меньше, чем любой другой член коммуны? Черкасовы, хоть и находятся номинально на самой вершине общества, до конца этот принцип, несомненно, не разделяют. Никакого вознаграждения за труды; распределение продуктов, производимых фермерскими хозяйствами, происходит скорее по потребностям, чем сообразно статусу или рангу… Все это не укладывалось в голове. Успев за день переговорить и с фермерами, и с мясниками (и часто поражаясь несоответствию человека и его профессии), Взлетающий Орел выяснил, что шлюхи мадам Иокасты работают бесплатно, как и бывший охотник Пекенпо, теперь служащий кузнецом. Горожане выполняли свою работу, а взамен могли пользоваться любыми услугами и в изобилии получать провизию от господина Мунши, квартирмейстера. Город предоставлял услуги, фермы предоставляли еду, и всем этим люди свободно пользовались. В каком-то смысле это было воплощением утопии; оставалось непонятным, каким образом подобный механизм работал. Черкасовы оставались аристократами, Грибб оставался Гриббом. Это чувство сплоченности было свойственно К. только в плане общественного устройства; в остальном это было место, разделенное на небольшие группы, а кто-то существовал и сам по себе; общих сборных занятий или празднеств, характерных для сплоченных людских поселений, было совсем немного. И никаких преступлений. Взлетающему Орлу не давала покоя мысль, что для таких людей такое устройство общества могло работать только при наличии единой, враждебной всем могущественной силы, вселяющей во всех такой страх, при котором любые разногласия отходили на второй план перед поиском средств выживания. Что снова заставляло вспомнить объяснение Вергилия Джонса: Гримус. Стоило только Взлетающему Орлу подумать об этом, как он снова слышал в глубинах сознания тихий свистящий вой, который оставался там все время, никуда не деваясь. Лихорадка измерений полностью отсутствовала в К., что могло быть принято как сокрушительный аргумент против теории Вергилия; однако альтернативное объяснение было еще более веским. Одержимость, «однобокость ума», процесс окаменения людей, их упрощение – все это было защитой от Эффекта. «Сосредоточьтесь на форме вещей, на материальном процессе выживания, на своем „основном интересе“, – говорил Вергилий Джонс, – и измерения, внутренние и внешние, не в силах будут проникнуть в ваше сознание». Все сходилось: Грибб и остальные так упорно отказывались обсуждать истоки и начала, потому что заговорить о них значило бы впустить врага, изгнанного из сознания. Вот почему в отношении Черкасова к Гриббу уважение соседствовало с насмешкой: Грибб, оплот школы отвержения существования Гримуса, заслуживал уважительного к себе отношения; но коль скоро все в К. знали, что теории философа – не более чем удобное притворство, это уважение было только внешним; горожане, вероятно, презирали Грибба за его напыщенность. Взлетающий Орел задумался, что должна чувствовать в таком случае Эльфрида. Скорее всего, она просто обожала его за мудрость.

Эльфрида и Ирина – это были два самых весомых аргумента в пользу К. От города, в котором существуют такие грации, невозможно легко отказаться. Он мог распрощаться с К. и продолжить свои поиски, но два дня – слишком короткий срок, чтобы решиться нарушить данную себе клятву. Да, решать еще рано.

Но пока он пытался себя успокоить, лицо сестры всплыло перед его мысленным взором и отказалось исчезать. Заставить себя превратиться в страуса оказалось нелегко даже в городе, населенном ими.

Ослица по привычке остановилась перед лавочкой Мунши. По мнению Взлетающего Орла, П. С. Мунши стоило расспросить хотя бы потому, что он ставил под сомнение незыблемость философии Грибба. Но когда они сели в спартанской комнатке Мунши позади лавочки, так сказать, в его убежище, Взлетающий Орел почувствовал, как надежда потихоньку его покидает. По стенам были развешаны пожелтевшие плакаты, призывающие к борьбе с тираниями давно минувших дней. Крепко сжатый кулак солидарности был основным сюжетом. От остальных горожан Мунши отличался только сутью своей одержимости. Он был Человеком Оппозиции. Именно это давало ему силы подвергать сомнению шаткую конструкцию, на которой держалось душевное равновесие горожан. Он выступал против, сам оставаясь частью этого мира; и когда Взлетающий Орел вдруг поднял вопрос о том, как все началось – и о Гримусе, – то в ответ получил только перечисление официальных доктрин и каменный взгляд.

– Вы об этом – пф! – ответил Мунши. – Все это чушь! Я плевать хотел на это. Важно другое: привилегии Черкасова, праздная писанина Грибба, которых угнетенные массы вынуждены содержать, а еще синекура, данная женщине из-за ее психического состояния. Лив не сумасшедшая и лишена талантов. Она лишь пассажирка. Вот по-настоящему важные вещи.

– Но вы продолжаете работать в системе?

– Время еще не пришло, – отчеканил Мунши. – Ситуация созреет только тогда, когда политизация рабочих масс достигнет критической точки.

Железная непоколебимость Мунши выдавала его с головой. Он чувствовал уверенность в своих взглядах, поскольку ни один из них он не обязан был доводить до логического конца. Разочарованный Взлетающий Орел извинился и ушел.

Близился вечер, когда Взлетающий Орел снова увидел свою сестру. И в этот раз появление Птицепес нельзя было объяснить ни галлюцинацией, ни каким-либо другим обманом зрения. Это была она, его сестра, заменившая ему мать, Птицепес собственной персоной, большая, как жизнь, и безыскусная, как прерия.

В К. все шло своим чередом; мистер Камень занимался подсчетами, вершина горы пряталась в облаках, над равниной висел туман. Взлетающий Орел остановил ослицу у «Дома взрастающего сына» и спешился. Он хотел повидаться с Вергилием. Привязав ослицу к дереву в стороне от дороги Камня, он двинулся в обход Дома к крыльцу. Там, прислонившись к входной двери, стояла женщина, лицо ее было в тени.

– Вергилий Джонс здесь? – спросил он.

Женщина бросилась к Дороге.

– Давай, братик! – закричала она. – Попробуй поймать меня!

Быстроногая, как всегда, Птицепес побежала вокруг борделя, мимо привязанной к дереву ослицы. В первое мгновение застыв от неожиданности как вкопанный, Взлетающий Орел опомнился и бросился следом. Но каждый раз, когда он заворачивал за угол, она уже заворачивала за следующий, легко удерживая дистанцию. «В следующий раз, братик! Может, в следующий раз!» Он пробежал позади дома и вернулся к тому месту, где стояла и ревела его ослица. Птицепес нигде не было видно.

Ослица ревела потому, что ее содомировал Два Раза, он же Энтони Сен-Клер Перифайт Хантер. Даже терпению самой покорной ослицы бывает предел.

Сдерживая ярость и тошноту, Взлетающий Орел сказал Два Раза:

– Вы не видели ее?

– Кого? – спокойно спросил Хантер. Ослица взревела пуще прежнего.

Из окна Дома показалась женская голова.

– Убирайтесь отсюда, хулиганы! – закричала женщина.

– Ради бога, прекратите, – взмолился Взлетающий Орел, оттаскивая Хантера от привязанной к дереву ослицы.

– Хорошо, – послушно согласился Хантер. – В любом случае это довольно отвратительно.

– Тогда зачем вы…

– Я все пробую дважды, – заученно ответил Хантер, тщательно отряхивая костюм. – Прошлый раз эта скотина лягнула меня. Чуть не сломала мне ногу. Хорошо хоть больше мне этого делать не придется.

Усилием воли Взлетающий Орел заставил себя забыть об этом безумии. Птицепес опять убежала от него; но самое главное, она показалась ему снова. Откуда она появилась? Может быть, это какая-то насмешка? Впечатление было такое, словно она – или кто-то другой – не желал, чтобы он оставался в К. Взлетающий Орел почувствовал прилив упрямства. Если это и впрямь так, может, ему как раз стоит остаться.

Хантер уже исчез, но более объяснимым образом: он отправился к едва различимому в тумане «Эльбаресто». Взлетающий Орел погладил свою несчастную и встревоженную ослицу:

– Бедняга, – сказал он ей и забрался в седло.

На этот вечер происшествий было предостаточно; объясняться с Вергилием Джонсом у него больше не было ни сил, ни желания. Он чувствовал себя таким же содомированным обстоятельствами, как и его несчастный скакун.

В «Эльбаресто» Хантер говорил Пекенпо:

– В какой глуши мы живем! Если вдруг захочется чего-нибудь новенького, приходится насиловать ослиц. Стремление к выживанию сделало всех нас трусами.

– Ну и что? – отозвался Пекенпо.

– Так быть не должно, – ответил Хантер.

– Ну и что? – повторил Пекенпо.

– Одноколейный, – спросил тогда Хантер, – зачем ты приехал на остров?

Пекенпо обдумал вопрос со всей серьезностью.

– Я привык быть живым, – ответил он.