Ирина Черкасова выплыла навстречу Эльфриде и запечатлела на каждой ее щеке поцелуй.

– Ах, дорогая моя, – воскликнула она, – как тебе удается быть одновременно такой добродетельной и обворожительной? Воистину, ты поступаешь несправедливо – присваиваешь себе все достоинства. Оставляя нам только пороки.

Эльфрида покраснела:

– Какая чепуха, Ирина, ты меня перехваливаешь. Мистер Орел скоро поймет это и решит, что я тщеславна.

– Мистер Орел, – сказала Ирина Черкасова и подала Взлетающему Орлу свою длинную руку. – Мы уже очень и очень наслышаны о вас. Эльфрида взяла вас под свою опеку – вам повезло, она святая.

– Судя по тому, что я вижу, – ответил Взлетающий Орел, склоняясь над вытянутой ручкой, – то сегодня вечером мне повезло вдвойне.

Ирина Черкасова весело засмеялась в ответ, но глаза ее, серые и таинственные, поймав и удержав взгляд Взлетающего Орла, изучали собеседника и, быть может, хранили в себе проблеск обещания.

– Две святые, дорогая! – сказала она, обращаясь к Эльфриде, – сразу две святые: что нам не подвластно?

Глаза Ирины продолжали дразнить Взлетающего Орла. Глазам этим была известна их власть. Между бровями Эльфриды Грибб легла крошечная складка.

– Так пойдемте же, пойдемте! – воскликнула Ирина и, взяв Эльфриду под руку, увлекла ее в салон. Игнатий Грибб и Взлетающий Орел направились следом. Философ на ходу вполголоса бросил своему спутнику:

– Маленький совет, мистер Орел. Будьте осторожны.

Ирина и Эльфрида, обе бледные, утонченные, похожие на фарфоровые статуэтки, плыли впереди. Взлетающий Орел мысленно изумился тому, как стремительно изменилась его жизнь с момента прибытия в К.: сначала еле удерживаемая в рамках грубость «Эльбаресто», теперь в равной степени еле удерживаемые в рамках прелести мира этих двух женщин; и задался вопросом: есть ли существенная разница между этими двумя мирами?

Граф Александр Черкасов сильно потел для столь красивого мужчины. За каждой манжетой он скрывал по платку; один платок был уже мокрым насквозь, второй его быстро нагонял. Граф чрезвычайно часто и лихорадочно вытирал лоб, этот высокий купол, придававший ее обладателю вид чувственного гения; эту иллюзию подкрепляли копна светлых кудрей и слегка вывернутая верхняя губа. Но то была лишь иллюзия; Александр Черкасов был слабым, тупым, бесполезным, вечно выставляющим себя на посмешище дураком, о чем его красавица жена преотлично знала. Используя этот факт в противоборстве с супругом, она не упускала случая уколоть и унизить его. Он никогда не находился, что ответить Ирине: ответа просто не было.

В момент появления четверки граф стоял у неиспользуемого камина в любимой позе праздного аристократа, одним локтем опершись о стену. Еще дальше располагался низкий кофейный столик с графином вина и серебряным порстигаром. В сигаретах не было ни крошки табака; в нем не нуждались, поскольку на полях вокруг К. обильно произрастала индийская конопля. Большую часть жизни Черкасов провел под легким кайфом, что лишь усиливало затуманенность его от природы пустого взгляда. Конопля не открыла в ленивом разуме графа ни одной двери, а только еще глубже погружала его в колею анахронических поступков, из которых и состояла его жизнь. Александр Черкасов все еще был в своем поместье в России.

Свои функции в К. он сводил к абсолютному минимуму; преступления в городе были большой редкостью, из-за чего играть роль судьи Черкасову почти не приходилось, и к моменту появления в К. Взлетающего Орла он уже очень давно не одобрял ничьих основных интересов. Граф спал, курил, бродил по саду и ел. Жизнь состояла из считаного числа развлечений и немногих амбиций; граф был типичный павлин, и ему было достаточно расхаживать повсюду с важным видом. Он бы не возражал против обычной смерти; бессмертие он принял только из-за Ирины, которая боялась старости и испытывала потребность в компании; как только знакомое им общество начало вымирать, Черкасовы перебрались на остров, где время остановилось, – он показался им довольно заманчивым вариантом. Шлюхи мадам Иокасты удачно компенсировали графу безупречную враждебность и сексуальное неприятие, которые он своими слабостями частенько вызывал у жены.

Граф поцеловал Эльфриду в щеку, Гриббу устало и насмешливо отдал честь, а Взлетающему Орлу вяло пожал большой палец.

– Итак, Игнатий, вы обзавелись протеже… и каким красавцем! Очевидно, мои котировки после этого несколько понизились.

– Дух соперничества вам не очень близок, не правда ли, граф? – сказал Грибб.

– Наверное, вы правы, – отозвался Черкасов. – Да. Думаю, вы правы.

– Как бы то ни было, – продолжил Грибб, – это мне должно быть не по себе. Кто я? Гадкий утенок в собрании лебедей.

Черкасов рассмеялся и потрепал Грибба по голове.

– Вы стоите нас всех, Игнатий, – бросил он.

Взлетающего Орла озадачили подобные взаимоотношения, тем более после того, как он заметил, что, прислушиваясь к разговору мужей, Ирина и Эльфрида то и дело словно бы машинально кивают и издают одобрительные восклицания. Учтивость речей графа и его снисходительное поведение отдавали какой-то странной рассогласованностью, словно он считал Грибба фигурой, определенно заслуживающей вознесения на пьедестал, – но только где-нибудь далеко. Но вот Ирина устремила свои сияющие серые глаза на Взлетающего Орла, и тот сразу забыл все, о чем думал.

– Выпьете, мистер Орел? – предложила графиня и протянула бокал, но только после того, как на мгновение сжала стекло в ладонях. – Вот, прошу, – произнесла она весело, – я согрела для вас вино.

– Что может быть лучше такого вместилища для вина, – с улыбкой отозвался Взлетающий Орел, и между бровями Эльфриды Грибб снова появилась крошечная складка.

– Я голоден как волк, – объявил граф. – Не стоит ли нам допить вино за едой?

Настал черед Ирины хмуриться, но потом, одарив мужа ослепительной улыбкой, она сказала:

– Ну конечно, дорогой. Прошу гостей извинить меня – я ненадолго отлучусь: проверю, все ли готово. – И, повернувшись к Взлетающему Орлу, добавила: – Теперь мне приходится обходиться без прислуги. Этикет от этого слегка страдает.

Затем она вышла.

За столом разговор вел граф. Взгляд его вечно пустых глаз на этот раз был скорее отстраненным, чем отсутствующим. Говорил Черкасов исключительно с женой; остальные спокойно могли бы исчезнуть еще перед входом в гостиную. Ирина сидела напряженно, крепко сжав губы, но ни разу не перебила мужа и ни разу не попыталась вовлечь гостей в этот своеобразный ритуал – так воспринимал обед Взлетающий Орел.

– Хорошие были времена, – вещал Черкасов. – Помнится, поутру сразу после бала кавалерия шла в бой. И мы гоняли казаков по бескрайним степям. А чего стоили петербургские салоны: остроумные мужчины, прекрасные женщины, никаких ограничений в вине и связях – и не все они были поверхностными.

Граф рассмеялся: нервно, пронзительно.

– Александр, – наконец решилась подать голос Ирина; но задуманный упрек прозвучал скорее как беспокойство. Граф оставил жену без внимания.

– Связи, – с чувством повторил он. – Но обо всем этом пришлось забыть. Восстание черни ширилось, ее крики становились все громче, оружие – разрушительнее. Кем мы были – породистыми псами, чьи дни сочтены? Нас ждала ночь, и с ней пришли палачи.

Граф уже не сдерживался, говорил громко, ритмически, напористо.

– Они вешали нас, расстреливали, выпускали нам кишки; последний бокал вина, последняя папироса, последний смех – большего нам не позволяли. Но одного они запретить не могли – нашей дружбы. Она останется с нами навсегда. Стены этой комнаты хранят память о ней. Давайте же выпьем за это.

Большой круглый стол был накрыт на восьмерых. Слева от Взлетающего Орла сидела Ирина Черкасова. Стул справа пустовал. Далее располагался Игнатий Грибб – островок между парой незанятых стульев: возможно, еще один знак его положения в социальном распределении, установленном графом, – Игнатий был единственным, у кого не было соседа, чтобы перекинуться словцом. Дальше следовали сам граф и Эльфрида и, наконец, между ней и Ириной стоял последний свободный стул.

Прислушиваясь к элегии Черкасова, Взлетающий Орел пытался представить себе, кого сейчас граф видит перед собой, какими призраками заполняет свободные стулья и кто сидит вместо самого Взлетающего Орла; но вот Черкасов слегка вздрогнул, и его взгляд изменился; пусть и по-прежнему затуманенный, он больше не был отстраненным. Со смущенной улыбкой граф оглядел присутствующих, и Ирина заметно расслабилась.

– Тост, – провозгласил граф. – За этот вечер и за нашу дружбу, которую не смоют никакие приливы истории.

Все пятеро поднялись и выпили стоя.

Усаживаясь обратно, Взлетающий Орел вспомнил слова Вергилия Джонса, сказанные им о К.: Вальхалла. Вдруг он почувствовал прикосновение руки к своему бедру. Взглянув вниз, он увидел у себя на коленях клочок бумаги. Развернув его под столом, он прочитал послание графини:

НЕ ЗАДАВАЙТЕ СЕЙЧАС ВОПРОСОВ.

ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ИДИТЕ ЗА МНОЮ В САД.

Ирина и Эльфрида только-только предприняли отважную попытку затеять ни к чему не обязывающую беседу, когда их надежды сгубил на корню ужасный грохот, раздавшийся за стеной гостиной. Казалось, на пол посыпалась целая армия жестянок, кастрюль и прочих полых предметов. Затем жуткий шум стих, но его сменил тонкий голос, затянувший молитву не молитву, песню не песню – под ритмичный, оглушающий аккомпанемент гонга. Голос выкрикивал:

– SVO-BO-DA! SVO-BO-DA!

– Мунши, – с некоторым смирением произнесла Ирина.

– Бедная Ирина, какой ужас, – автоматически откликнулась Эльфрида.

У Взлетающего Орла снова возникло ощущение, что он стал свидетелем некоего малопонятного ритуала, проводимого сегодня, как и много раз прежде, и ожидаемого в будущем – во все времена. Возможно, причиной такого ощущения было полное отсутствие удивления, что немедленно подтвердили слова графини:

– Мистер Мунши делит этот дом с нами, мистер Орел. Не довольствуясь постом городского квартирмейстера и сопряженной с этим постом властью насаждать свои чудаческие эгалитарные взгляды, он считает своим долгом портить нам вечера такими вот демонстрациями. Насколько я понимаю, его цель – довести до нашего сведения нашу принадлежность к классу угнетателей. Мы терпим его выходки: они безвредны, хотя и немного ennuyeux[5].

Граф Черкасов уже поднялся.

– Прошу меня простить, – сказал он. – Мне нужно отлучиться. Пожалуйста, продолжайте обед без меня.

– Обязательное второе действие не заставило себя ждать, – заметила Ирина. – Мунши подойдет к двери и произнесет свою инвективу. Иногда мне кажется, что, прежде чем начать, он совершает набег на свой винный погреб. Демагог, придающий себе отвагу с помощью того, что нарушает его принципы, – не усматриваете ли вы в этом поистине поэтическую иронию? – Она попыталась рассмеяться.

– Но что ему нужно? – спросил Взлетающий Орел.

– SVOBODA, – ответила Ирина. – При наших обстоятельствах требование совершенно курьезное.

В дверях прозвучал тонкий, но пронзительный глас Мунши.

– Свобода! – продолжал выкрикивать он. – Сама свобода в оковах!

– Добрый вечер, – произнес голос Александра Черкасова.

– Завтра грядет заря эры освобождения, – ответил ему Мунши. – Сегодня закат эры хозяев. Уже по одной этой причине сегодняшний вечер действительно добрый.

– Не желаете бокал вина? – спросил граф.

– Благодарю вас, – нормальным голосом ответил Мунши и тут же снова сорвался на крик: – Слишком много мучеников пролило слишком много крови! Угнетатели познают ужасную месть! Грядет новая эра, говорю вам! Эра разрушения!

Ирина шепнула Взлетающему Орлу:

– Эта эра грядет вот уже несколько столетий. – И она продолжила, уже обращаясь ко всем, чуть громче, чем следовало: – Вчера я прочитала чудесный рассказ. Хотите, расскажу?

– Конечно же, да! – отозвалась Эльфрида.

Ирина поджала губы и, соединив кончики пальцев двух рук между собой, замерла в позе глубокой сосредоточенности.

– Это очень серьезное произведение, – начала она. – Оно об Ангеле смерти. По сюжету Бог посылает Ангела смерти на землю собирать мертвые души; но Ангел обнаруживает, что с ним творится ужаснейшая вещь: каждая проглоченная им душа становится его частью. И Смерть меняется, преображается с каждым умершим существом. Усталость бедного Ангела растет, к тому же он начинает сомневаться в том, существует ли он вообще сам по себе, если в нем находится так много людей; и тогда он возвращается к Богу и просит освободить его от столь тяжкой обязанности. И как вы думаете, что Ангел узнает? А вот что: Бог, тоже утомленный своими обязанностями, желает умереть. Бог просит Ангела смерти поглотить его, и, разумеется, Ангел не может ему отказать. Ангел поглощает Бога, и Бог умирает; но Ангелу это дается непросто – его сердце разрывается от усилия. Кончилось все очень грустно: он понимает, что Смерть умереть не может, поскольку нет никого, кто смог бы поглотить ее. Не кажется ли вам, что это очень изящный и красивый рассказ?

Воцарилась тишина. Потом Игнатий Грибб сказал:

– Дорогая Ирина, для такой прекрасной наружности у вас слишком мрачный ум.

Но Эльфриду рассказ, кажется, заставил задуматься. Взлетающий Орел, завороженный двумя странными бледными женщинами, даже забыл о звонкой инвективе, доносящейся из соседней комнаты.

– Мне не понравился рассказ, – вдруг подала голос Эльфрида. – Он слишком красивый, слишком ясный. Я вообще не люблю такие цельные истории. Рассказы должны быть как жизнь, иметь размытые края, состоять из незавершенностей, показывать судьбы, соположенные случайным образом, а не благодаря какому-то грандиозному замыслу. Жизнь по преимуществу бессмысленна – потому мне всегда кажется, что рассказы, в которых каждый элемент имеет значение, – это искажение действительности. А от искажения действительности посредством литературы недалеко до преступления, поскольку тем самым писатель может исказить и чье-то понимание жизни. Как ужасно видеть смысл или подтекст во всем, что тебя окружает, во всем, что ты делаешь, во всем, что с тобой случается!

Эльфрида замолчала, слегка смущенная своей речью, которая, по сути дела, напрямую противоречила ясности ее жизни. С лукавой улыбкой Ирина сказала ей:

– Дорогая, ты приняла эту историю слишком всерьез. В конце концов, это всего лишь рассказ. А рассказы, по моему мнению, – это довольно-таки неважные вещи. А коли так, то почему они не могут, нашего невинного удовольствия ради, быть изящно сложенными? Я всегда предпочту оформленность люмпенскому лицу жизни. А что вы скажете, мистер Орел?

– Я не стал бы утверждать так уверенно, – ответил Взлетающий Орел. – Все зависит от того, верите ли вы в то, что все малые круги мира неким образом соединены между собой, или нет.

– Нет, нет, нет, нет, нет, – запротестовал Грибб. – Вы совсем не так все поняли. Суть вот в чем: важность чего-либо всегда связана со значением. То есть со смыслом. Эльфрида, считающая рассказы весьма важным предметом, хочет, чтобы в них было меньше смысла, то есть чтобы они были не такими многозначительными. В то же самое время графиня, которая считает, что все это не особо важные вещи, ждет от них отточенности, считая, что авторы должны обработать люмпенское лицо жизни, вложить него смысл и придать ему важность. Таким образом, обе наши дамы противоречат сами себе. Все дело в семантике, если вы уловили мою мысль. Если рассказы имеют важность, они должны быть изящно сложенными. И наоборот.

Игнатий замолчал. Взлетающий Орел потерял нить его рассуждений еще где-то в самом их начале, и, как он подозревал, Ирина с Эльфридой тоже. Повернувшись, он обнаружил, что граф Черкасов и Мунши уже появились в дверях гостиной. Внешность Мунши поразила его – пронзительный голос вовсе не вязался с коренастой фигурой и густой бородой.

– Мистер Мунши зашел засвидетельствовать свое почтение, – объявил Черкасов. – Но он уже уходит.

– Я действительно зашел сказать, что ухожу, – подхватил Мунши, – но совсем не для того, чтобы свидетельствовать свое почтение. И уж точно не ему. – Мунши мотнул головой в сторону Игнатия Грибба. – Самодовольный лицемер – вот кто он такой. Это из-за ваших идей, мистер Грибб, мы находимся в состоянии рабства. А теперь я ухожу, – закончил он, повернулся на каблуках и действительно вышел вон.

– Вот так, – сказала Эльфрида.

– Что он имел в виду? – спросила Ирина. – Неужели он имел в виду, что Игнатий ошибается, отвергая мифы острова Каф?

– Я всегда считал, – подал голос Грибб, – что главный опиум для народа – это суеверия.

Взлетающий Орел продолжал рассматривать Ирину и Эльфриду. Обе, казалось, чувствовали себя не в своей тарелке. Черкасов утирал лоб еще лихорадочней, чем обычно.

– Не обращайте внимания на его слова, – торопливо произнес он. – У этого человека затуманен разум.

А Взлетающий Орел подумал так: «Если только суеверия не основываются на фактах. В таком случае их отрицание действительно может быть формой рабства».

За стеной снова начали бить в гонг.

Ирина Черкасова встала.

– Если все уже закончили с обедом, – произнесла она, – то, думаю, нам будем удобней в соседней комнате. Эльфрида?

Дамы удалились. Игнатий, граф Черкасов и Взлетающий Орел перешли в еще одну комнату, которая служила графу одновременно кабинетом и спальней. Опустевшую же гостиную по-прежнему наполняла какофония, производимая борцом за права угнетенных.

Взлетающий Орел раздумывал о том, как бы половчее представить свой основной интерес; присутствие Грибба должно было помочь превратить разговор на эту тему в простую формальность, тем более что граф, как догадывался Взлетающий Орел, предпочитал сводить свою деятельность к роли скрепляющей печати.

– Я думаю об этом, – объяснил Орел. – как о способе изучения истории острова Каф. Как вы понимаете, я очень долго жил без корней; и коль скоро я решил теперь пустить корни здесь, то для начала мне будет полезно как можно больше разузнать о городе, об острове и о горе.

– Конечно, конечно, – отвечал граф.

– Кроме того, – продолжил Взлетающий Орел, – я хорошо работаю руками. Чиню вещи, строю вещи. За время странствий можно многому научиться. Буду рад предложить в К. свои услуги любому, кто решит что-либо построить или отремонтировать. Таким образом я смогу быстрее узнать людей.

– Отлично, отлично, – отвечал Черкасов.

Граф удалился с Гриббом на короткое совещание в угол комнаты. В таких вопросах к его мнению прислушивались, хотя в остальном он стоял на социальной лестнице гораздо ниже русского аристократа.

– Мистер Орел, – сказал наконец граф, – я одобряю ваш выбор. Если Игнатий считает, что ваши изыскания никому не причинят вреда, я могу с ним только согласиться. Мы многим ему обязаны, знаете ли. Он помог нам основать здесь… терпимое… сообщество. И все благодаря его проницательному уму, развеявшему немало мифов.

– Благодарю вас обоих, – ответил Взлетающий Орел.

– Добро пожаловать в К., – объявил Александр Черкасов, протягивая большой палец.

«Вот я и дома», – подумал Взлетающий Орел.

Они отправились к дамам. Эльфрида бросилась к мужу с вопросом.

– Игнатий, я только что рассказывала Ирине о странном случае прошлой ночью. Ты не просыпался, ничего не чувствовал?

– О чем это ты, дорогая? – с вежливым терпением в голосе поинтересовался Игнатий.

– Ну как же… Все на миг застыло. Я словно перестала существовать.

– Какая нелепость, – ответил Грибб.

– Миссис Грибб совершенно права, – подал голос Взлетающий Орел, – это было похоже на какой-то провал во времени… оно будто остановилось.

– Послушайте, послушайте, послушайте, – заторопился Игнатий, – подобное логически невозможно. Утверждая, будто прошлой ночью был миг, когда все перестало существовать, вы сами себе противоречите. Если все прекратило существование, следовательно, не было и времени, поэтому говорить о моменте несуществования нельзя, как и вообще о любом периоде небытия.

– Но это действительно было, – упрямо сказала Эльфрида.

– Но, дорогая, – начал раздражаться Грибб, – как ты можешь, утверждая, что на секунду мир прекратил существование, говорить, что это было? Если что-то было, оно существовало. Небытие не может существовать, таким образом, момента несуществования тоже быть не может.

Грибб выглядел крайне довольным своей аргументацией. Взлетающий Орел решил больше не вмешиваться; Грибб был не из тех, с кем спор возможен. Эльфрида тоже сделала вид, что согласилась, хотя, очевидно, не была убеждена.

Бросив короткий, но многозначительный взгляд в сторону Взлетающего Орла, Ирина сказала:

– Прошу всех простить меня; я ненадолго выйду в сад; днем я оставила кое-что на траве и не хочу, чтобы это теперь испортилось от тумана и росы.

И она ушла. Через минуту Взлетающий Орел попросил показать ему дорогу в уборную. Граф проводил его и оставил одного. Тот с удовлетворением отметил, что может выбраться наружу через окно и незаметно от всех попасть в сад к Ирине. Он запер дверь на задвижку.

Взглянув в зеркало, висевшее на стене, Взлетающий Орел сказал вслух своему отражению:

– Теперь, когда свои дела ты устроил, стоит пойти и помириться с Вергилием. Ты стал забывать старых друзей.

И вдруг случилось невозможное. Не успел он договорить, как в зеркале, за спиной у его отражения, начала отворяться дверь. «Но дверь заперта, я сам запер ее», – в панике подумал он и обернулся.

Дверь была плотно закрыта, задвижка на месте. В растерянности он снова повернулся к зеркалу. Там, позади его отраженного двойника, все так же медленно открывалась дверь. Кто-то вот-вот должен был войти.

Он услышал голос, полный горечи, но хорошо знакомый:

– Здравствуй, братик.

Там, в зеркале, в уборную вошла Птицепес. Взлетающий Орел почувствовал, как его пробил ледяной пот.

Призрак сестры сделал несколько шагов вперед и повторил:

– Здравствуй, братик.

А затем призрак в зеркале отступил назад за дверь и все снова стало нормальным и разумным. Чтобы устоять на ногах, Взлетающему Орлу пришлось опереться плечом о полку.

Ирину Черкасову он нашел в дальнем конце сада, у сарая. Тот был без окон, а на двери висел замок. Еще не до конца пришедший в себя Взлетающий Орел подошел к графине. Ее серые глаза оставались бесстрастными.

– Мистер Орел, – сказала она. – Я уже решила, что вы забыли о моей записке.

– Мне пришлось задержаться, – ответил он. – Извините меня, графиня.

– Ирина, – тихо произнесла она.

– Ирина, – поправился он.

– Мне нужно кое-что вам объяснить, – продолжила графиня. – Мой муж живет прошлым; да и все мы, наверное. Но вам не следует считать его сумасшедшим. Он совершенно в своем уме. Как и Эльфрида, несмотря на ее одержимость чистотой, благонравием и мужем. Как и сам Грибб, несмотря на…

Поток слов вдруг иссяк. Взлетающий Орел был по-прежнему слишком взволнован, чтобы настаивать на продолжении.

– Я слышала, что в К. вы пришли вместе с Вергилием Джонсом, – торопливо сказала Ирина. – Вот кто по-настоящему безумен. То же относится и к его бывшей жене, мадам Лив. Мы подкармливаем ее из сострадания. И мы вполне нормальны! – Голос Ирины поднялся до крика.

– Я никогда и не думал иначе, – ответил Взлетающий Орел. – Это должно быть ужасно – заново налаживать свою жизнь в таких условиях.

– Я знала это! – в экзальтации воскликнула графиня. – Я знала, что вам можно доверять. Я сделаю вас своим другом, мистер Орел.

– Просто Взлетающий Орел, – попросил он.

– Прекрасно, – сказала она. – Ирина и Взлетающий Орел. Вот мы и подружились; и я готова показать вам прошлое, которое тяжким грузом висит у меня на шее.

Графиня отперла замок и распахнула дверь сарая.

В полумраке Взлетающий Орел разглядел двоих взрослых мужчин – они сидели за столом и играли в шашки шахматными пешками. Одним был мистер Пейдж; он в тревоге вскочил на ноги и заслонил собой второго мужчину, но вскоре расслабился, узнав Ирину.

– Все в порядке, мистер Пейдж, – сказала графиня. – Вот, Взлетающий Орел, это мистер Пейдж. Он помогает нам с нашей проблемой. Если я не ошибаюсь, то по-медицински это называется аллопатия: излечение болезни путем вызывания другой тенденции. Мистер Пейдж, видите ли, любит игры; он приходит сюда каждый день и играет с Алексеем в надежде что-то пробудить в его разуме. Но это тщетная надежда, я уверена. Мой сын живет здесь, в этом сарае; здесь ему нравится больше, чем дома, во избежание неудобств мы позволяем ему это. Так лучше всем.

Алексей Черкасов, крупный, крепкий юноша лет шестнадцати, глупо улыбнулся вошедшим. Неряшливость его движений и мимики ясно говорили о том, что с ним не все хорошо.

– Он слабоумный, – с ядовитой горечью произнесла Ирина. – Его разум остановился в развитии на уровне четырех лет. Вы удивляетесь, почему я не могу закрыть глаза на глупость своего мужа? Вот вам ответ: от глупца-мужа я зачала идиота-сына.

– Ма-ма, – радостно сказал Алексей и принялся сосать большой палец.

Взлетающий Орел вышел из сарая вслед за Ириной. Графиня заперла дверь, снова упрятав свой семейный скелет в отведенном ему шкафу.

– У мистера Пейджа есть ключ от двери с дальней стороны, – объяснила она. – Он навещает Алексея, когда может.

Словно лишившись вдруг сил, графиня прислонилась спиной к стене сарая. Затем крепко сжала зубы и резко выпрямилась.

– Но мне нужно сказать вам еще кое-что, Взлетающий Орел, мой новый друг, – снова заговорила она, впившись серыми глазами ему в лицо. – Дотроньтесь до моего живота, – приказала она и, когда Взлетающий Орел замешкался, грубо схватила его руку и приложила к своему телу. – Вы что-нибудь чувствуете? – спросила она.

– Ничего, – ответил он. – Просто живот.

– Тогда, – сердито сказала она. – Потрогайте мою грудь.

Взлетающий Орел непонимающе потряс головой. Может, она пьяна? Или пытается соблазнить его?

– Потрогайте мою грудь, – повторила Ирина и потянула его руку вверх. – Ну?

Взлетающий Орел снова молча покачал головой.

– Да вы и не должны ничего чувствовать, – вздохнула она. – Но почему-то мне всегда кажется, что это бросается в глаза. Вот что я так настойчиво пыталась донести до вас, Взлетающий Орел: вскоре после того, как я приняла Эликсир жизни, выяснилось, что я на третьем месяце беременности. Как вы знаете, Эликсир прекращает любое развитие и физические изменения. И вот уже несколько веков подряд я ношу в себе ребенка. Все еще. Можете вы понять, что я испытываю при этом? Что значит носить в себе еще одну жизнь, навечно застывшую в утробе; может быть, там гений, а может быть, второй идиот, а может быть, чудовище, отпечатанное во мне, как силуэты любовников на греческой вазе? Что значит для женщины веками носить в себе ребенка, жить постоянно наполненной соками материнства? Можете вы это представить?

– Да, – ответил Взлетающий Орел. – Могу. Но ведь есть способы…

– Нет, вы не понимаете! – закричала она. – Это же жизнь. Живое существо. Невинное. Священное. Я считала жизнь священным даром и потому выпила Эликсир. Никто не имеет права отбирать жизнь.

– Возможно, вы не тот, кем кажетесь, – продолжила она, задыхаясь. – Ему следовало бы… – она снова внезапно оборвала фразу и затем резко объявила: – Нужно возвращаться в дом.

Она повернулась и ушла. Немного постояв в одиночестве, Взлетающий Орел вернулся к окну уборной.

Незаконченные фразы Ирины сильно тревожили его. Слегка беспокоила его и та легкость, с какой его приняли здесь. После первоначальной враждебности «Эльбаресто» он не ожидал такого: казалось, Черкасов и Игнатий буквально жаждали заполучить его в свою компанию. Мысленно он пожал плечами – он принят, достаточно, наверное, и этого. Со временем все станет понятно. Даже то, почему ему недавно явился призрак сестры Птицепес…

Стоило Взлетающему Орлу снова увидеть двух бледных граций, как все его тревоги ушли. Он сидел, потягивая вино, сделанное в К., борясь с дремой и прислушиваясь к долетающим до него обрывкам разговора между Черкасовой и Грибб, которые описывали бесцельные, гипнотические круги по комнате. Бледные ведьмы продолжали ткать свои чары, оплетая его шелковыми путами. Именно благодаря этим женщинам, вопреки теоретизированию Грибба, вопреки Мунши и даже вопреки Вергилию Джонсу, город К. приобрел для него реальные черты. Пусть это граф Черкасов разрешил ему остаться, но притяжение, первые нити, связавшие его с К., исходили от этих двух женщин, кружащих, кружащих подле него, как мотыльки около свечи. Взгляд проплывающих мимо зеленых глаз смешивался со взглядом серых. Чистая Эльфрида, потускневшая Ирина, усталый Орел. Бледные колдуньи кружились и улыбались, и ткались чары, о которых никто из этих троих понятия не имел и существование которых станет понятно им только тогда, когда будет уже слишком поздно.

– Боюсь, мне немного дурно, – сказала Эльфрида Грибб. – Думаю, нам пора откланяться.

При этом она взглянула на графиню без особой нежности; но Ирина, провожая Гриббов и Взлетающего Орла до двери, была сама забота.

Эльфрида поняла, что с неодобрением думает о слишком затянувшемся рукопожатии, которое Ирина позволила себе с Взлетающим Орлом, и выражении (благодарности? раскаяния?) в глазах графини, – и торопливо одернула себя.

Все это, конечно же, не имело для нее никакого значения. Она любит мужа. Он любит ее. И ни для кого не секрет, что брак Черкасовых только видимость, фасад, который и граф, и графиня продолжают сохранять из-за их общего отвращения к скандалам. Какое ей дело до того, что Ирина Черкасова думает о Взлетающем Орле или он о ней?

Однако всю дорогу домой Эльфрида пребывала в непривычно плохом настроении.

Взлетающий Орел же чувствовал себя после второго вечера в К. столь же изможденным, как и после первого.

Маленькие насекомые, порождения ночи, мельтешили около их лиц. Сцена была готова.